Или несколько слов о поэте Пушкине А. С.
— Про что книжка, Петька?
— Про летчиков, Василий Иванович.
— А как называется?
— Ас Пушкин.
— А написал-то кто?
— Да черт его знает — еврей какой-то — Учпедгиз.
Не сотвори себе кумира.
Вторая заповедь
Заметки эти не о Пушкине, и даже не о литературе, они — о нас; они — попытка внести хоть какую-то ясность в бушующее страстями эмоций море интернета.
Известное «беспокойство, охота к перемене мест», завладевшее мною еще в далеком детстве, привело меня на прошлой неделе в Нью-Йорк Сити, в Манхеттен, в гостиницу на углу Парк авеню и 24-й улицы. И, раз уж я предприняла столь дальний вояж, было бы странно не воспользоваться случаем и не попытаться встретиться с человеком, с которым до сих пор не была знакома лично, но с которым связывают меня невидимые глазом, но, пожалуй, самые прочные нити — нити единомыслия. Я говорю о замечательном поэте, переводчике и общественном деятеле, профессоре Викторе Фете.
С началом полномасштабной войны Виктор с коллегами организовали на сайте университета Маршалла подкаст в поддержку Украины, где вот уже 136-ю пятницу подряд и без перерывов предоставляют возможность высказаться о войне, во всех аспектах этого страшного преступления, ученым, писателям, деятелям искусства, волонтерам — всем неравнодушным к судьбе Украины. Я, по мере сил и свободного времени, слежу за подкастом и нахожусь с Виктором в постоянном контакте. Виктор крайне занятый человек: лекции в университете, литературная и общественная работа, выступления на различных литературных встречах и чтение стихов. А ведь есть еще семья, внуки… Тем более ценно для меня, что он, ни секунды не колеблясь и не выставляя никаких условий — каковые, замечу в скобках, с моей стороны приняты были бы с полным пониманием и соответствующим уважением — согласился на встречу в Манхеттене. Приехал Виктор не один, а вместе с супругой Галиной. Мы провели прекрасный день, полный разговоров и обменов мнениями по самым разным вопросам и проблемам. Было здесь и личное, и семейное, и политическое, и литературное, было прошлое и будущее. И вот, как часто в таких случаях бывает, уже в конце дня, когда до расставания оставались минуты, Виктор задал вопрос о моем отношении с сносу (переносу с глаз долой) памятника Пушкину в Одессе. Вопрос не настолько прост, чтобы я могла его осветить в нескольких словах, тем более что формат встречи не предполагал монолога — все участники, выражаясь по-одесски, имели сказать пару слов. Нижеследующее — и есть тот самый несостоявшийся в рамках Операции Манхеттен, как мы в шутку назвали нашу встречу, монолог.
«20 сентября глава военной администрации Одесской области Олег Кипер подписал распоряжение о демонтаже памятника Пушкину в центре Одессы»
(Из прессы)
И пошла писать губерния! И началось! И закудахтало в сетях, как в курятнике при появлении хозяйки с кормом. И каких только слов вы тут не услышите: «Пушкин чем вам помешал?! Его-то за что?! Солнце поэзии! Против царизма был, за свободу был, на милость к этим… как их беса… а, падшим, призывал! Муму написал… как нет? Да какая разница?! Он же наше всё!» Ну, и конечно — «варвары!» Как же без них, без них на московии никак, с московских болот весь остальной мир — варвары[1]. Специально пересмотрела сообщения по ссылке «пушкин одесса снос памятник», так верите ли — праправнука поэта нашли, и тот «резко высказался». Ну, тут конечно за клавиатуру схватились все, благо автоматическая коррекция текста позволяет высказываться даже тем, чье познание о Пушкине не выходят за стандарты известного домоуправа Никанора Босого — «капитан-исправник, дама с голубым пером, дама с белым пером, грузинский князь Чипхайхилидзев, чиновник из Петербурга, чиновник из Москвы, француз Куку, Перхуновский, Беребендовский — все поднялось и понеслось». Но вот что поражает во всех, без исключения, публикациях, так это полное и окончательное отсутствие аргументации. Ну, хоть самой банальненькой или пошленькой! Нет, вместо аргументов сплошь одни эмоции и сопли со стенаниями, а мы помним: где эмоции, там мало правды или, как говаривали соседи упомянутых греков — «Iuppiter iratus ergo nefas».
Начну с того, что призову на помощь классика. Это самый удобный способ убить много мух одним ударом: а) произвести впечатление начитанного человека; б) спрятаться в тени знаменитого имени; в) умыть руки, выставляя чужие аргументы; г) не напрягаться самому, пользуясь готовеньким. И д) как вам понравилось а)? И на кого же сослаться, кого пригласить в свидетели, как не самого, пожалуй, известного знатока и ценителя творчества поэта и его места в русской культуре, старика Федора Михайловича? Вот несколько мыслей из статей Пушкин, Лермонтов и Некрасов, (Дневник писателя на 1877 год), Объяснительное слово по поводу печатаемой ниже речи о Пушкине и Пушкин (Дневник писателя на 1880 год):
Но величие Пушкина, как руководящего гения, состояло именно в том, что он […] нашел великий и вожделенный исход для нас, русских, и указал на него. Этот исход был — народность, преклонение перед правдой народа русского. […] Пушкин был «не только русский человек, но и первым русским человеком». Не понимать русскому Пушкина значит не иметь права называться русским. Он понял русский народ и постиг его назначение в такой глубине и в такой обширности, как никогда и никто. […] он […] засвидетельствовал о всечеловечности и о всеобъемлемости русского духа и тем как бы провозвестил и о будущем предназначении гения России во всем человечестве, как всеединящего, всепримиряющего и всё возрождающего в нем начала.
Пушкин первый объявил, что русский человек не раб и никогда не был им, несмотря на многовековое рабство. Было рабство, но не было рабов […]
Он [Пушкин, иб] любил природу русскую до страсти, до умиления, любил деревню русскую.
Русский дух разлит в творениях Пушкина, русская жилка бьется везде. В великих, неподражаемых, несравненных песнях будто бы западных славян, но которые суть явно порождение русского великого духа, вылилось всё воззрение русского на братьев славян, вылилось всё сердце русское […]
Пушкин, по обширности и глубине своего русского гения, до сих пор есть как солнце над всем нашим русским интеллигентным мировоззрением.
Собственно же в речи моей я хотел обозначить лишь следующие четыре пункта в значении Пушкина для России.
1) То, что Пушкин первый своим глубоко прозорливым и гениальным умом и чисто русским сердцем своим отыскал и отметил главнейшее и болезненное явление нашего интеллигентного, исторически оторванного от почвы общества, возвысившегося над народом.
2) Он первый […] дал нам художественные типы красоты русской, вышедшей прямо из духа русского, обретавшейся в народной правде, в почве нашей, и им в ней отысканные. Свидетельствуют о том типы Татьяны, женщины совершенно русской […]
Третий пункт, который я хотел отметить в значении Пушкина, есть та особая характернейшая и не встречаемая кроме него нигде и ни у кого черта художественного гения — способность всемирной отзывчивости и полнейшего перевоплощения в гении чужих наций, и перевоплощения почти совершенного.
4) Способность эта есть всецело способность русская, национальная […]
«Пушкин есть явление чрезвычайное и, может быть, единственное явление русского духа», — сказал Гоголь. Прибавлю от себя: и пророческое. Да, в появлении его заключается для всех нас, русских, нечто бесспорно пророческое.
В типе Алеко, герое поэмы «Цыгане», сказывается уже сильная и глубокая, совершенно русская мысль […] В Алеко Пушкин уже отыскал и гениально отметил […] исторического русского страдальца […] русскому скитальцу необходимо именно всемирное счастие, чтоб успокоиться […]
[…] это апофеоза русской женщины […] [Татьяна, иб]
[…] чистая русская душа [Татьяна, иб]
Пушкин, и, конечно, тоже первый из писателей русских, провел пред нами в других произведениях этого периода своей деятельности целый ряд положительно прекрасных русских типов, найдя их в народе русском.
Повсюду у Пушкина слышится вера в русский характер, вера в его духовную мощь, а коль вера, стало быть, и надежда, великая надежда за русского человека
В надежде славы и добра
Гляжу вперед я без боязни, —
сказал сам поэт по другому поводу, но эти слова его можно прямо применить ко всей его национальной творческой деятельности. И никогда еще ни один русский писатель, ни прежде, ни после его, не соединялся так задушевно и родственно с народом своим, как Пушкин.
Положительно можно сказать: […] не было бы Пушкина, не определились бы […] наша вера в нашу русскую самостоятельность
[…] тут-то и выразилась наиболее его национальная русская сила, выразилась именно народное! […] Ибо что такое сила духа русской народности как не стремление ее в конечных целях своих ко всемирности и ко всечеловечности?
[…] Да, назначение русского человека есть бесспорно всеевропейское и всемирное. Стать настоящим русским, стать вполне русским […] значит […] стать братом всех людей, и всечеловеком, если хотите […] Для настоящего русского Европа и удел всего великого арийского племени так же дороги, как и сама Россия, как и удел своей родной земли, потому что наш удел и есть всемирность, и не мечом приобретенная, а силой братства и братского стремления нашего к воссоединению людей. […] что делала Россия во все эти два века в своей политике, как не служила Европе, может быть, гораздо более, чем себе самой? […] И впоследствии, я верю в это, мы, то есть, конечно, не мы, а будущие грядущие русские люди поймут уже все до единого, что стать настоящим русским и будет именно значить: стремиться внести примирение в европейские противоречия уже окончательно, указать исход европейской тоске в своей русской душе, всечеловечной и всесоединяющей, вместить в нее с братскою любовию всех наших братьев, а в конце концов, может быть, и изречь окончательное слово великой, общей гармонии, братского окончательного согласия всех племен по Христову евангельскому закону! […] Я говорю лишь о братстве людей и о том, что ко всемирному, ко всечеловечески-братскому единению сердце русское, может быть, изо всех народов наиболее предназначено, вижу следы сего в нашей истории, в наших даровитых людях, в художественном гении Пушкина.
В искусстве, по крайней мере, в художественном творчестве, он проявил эту всемирность стремления русского духа неоспоримо, а в этом уже великое указание.
(курсив везде мой, иб)
Итак, Пушкин — поэт исключительно национальный. Русский. В приведенных цитатах слово «русский» в разных вариантах встречается 48 раз, «Россия» — 4. Итого, 52 раза подчеркнуты национальный характер гения поэта, связь его с родиной и народом. Отсюда вопрос: На каком основании практически вся российская общественность — от полуграмотного майоришки КГБ и его бесчисленного пропагандистского аппарата, до самого завзятого и непримиримого оппозиционера — все, без исключения, подняли гвалт в защиту памятников иностранному поэту на территории Украины? За криками о сохранении памятников имперской, колониальной поры, стоит отрицание признания за украинским народом его самостоятельности. Неужели это надо объяснять?! В головах критиков Украина по-прежнему остается частью московии, а украинцы — братьями московитам. И неважно здесь, сколько раз на день эти критики повторяют Слава Украине!, как украшают себя и свои студии украинской символикой, сколько жертвуют на ВСУ — в головах они остаются имперцами. Критики забывают, что народ, выразителем национальной идеи которого есть Пушкин, развязал и вот уже одиннадцатый год ведет войну против украинцев, ежедневно совершает массу военных преступлений. Почему Украина должна сохранять памятники идолу народа-преступника на своей территории?
Для русских Пушкин — их ВСЁ. Без всякого преувеличения: он основоположник современного русского языка, с него началась там литература[2], из него, равняясь на него, у него учась, с ним себя постоянно сравнивая, росли все остальные литераторы на московии: «Положительно можно сказать: не было бы Пушкина, не было бы и последовавших за ним талантов» — это все тот же Достоевский. Все сказанное — святая правда! Но при чем здесь Украина? Энеида написана современным украинским языком и издана за год до рождения русского гения. Так почему украинцы должны питать какой-то особый пиетет к гению чужого, пусть и соседнего, народа? Только лишь потому, что жили более трех сотен лет в колониальной зависимости от москвы? Потому, что москва все эти годы запрещала украинцам иметь свой язык и вынуждала учить язык русский и русскую же литературу? Чем отметился Пушкин перед Украиной и украинцами? Насквозь лживой Полтавой?
Для русских Пушкин — их ВСЁ; для украинцев, в лучшем случае — один из поэтов одной из соседних стран, в худшем — художник, прославлявший империю, приветствовавший уничтожение кавказских народов, призывавший превратить Варшаву в груду костей и разбивать головы польских младенцев о камни. Для русских он — солнце поэзии. Настолько яркое, что слепит их, и они перестают замечать, что истинная его русскость проявилась именно в шовинистических, имперских виршах, а остальная поэзия — талантливые переложения современных европейцев и древних[3]. Но беда не в том, беда в том, что критики украинского решения требуют той же слепоты и от украинского народа.
А теперь, дорогие читатели, сделайте мне одолжение и совершите над собой усилие — прочтите цитаты еще раз. Только в этот раз обратите внимание на слова, выделенные мною курсивом. О чем здесь? Какая завершенная картина встает перед нами? Что видит Достоевский в Пушкине, что выводит перед нами, как черту особо и исключительно русскую? «Всечеловечность», «всеобъемлемость», «всеединение», «всепримирение» и «всевозрождение», заключенные в русском духе, «значение гения России во всем человечестве» — т. е. всё то, буквально!, что слышим мы сегодня о братском русском народе. Более того, мы являемся свидетелями того, как московия по-братски уничтожает украинцев, как до того навязывала свое братство Молдове, Грузии, Чечне… Масакра в Буче, ракетные обстрелы жилых кварталов Харькова, Сум, Павлограда, Одессы… — это все примеры братства по-московски. И кто не понял этого, выводит Достоевский из Пушкина, тот не имеет права называться русским. Ошибутся те, кто подумает, будто эти зверства связаны с коммунистическим прошлым или путинской пропагандой. Нет, вынуждена огорчить: Достоевский курил фимиамы Пушкину в то самое время, когда в Европе вышел первый в мире фотоальбом, зафиксировавший зверства русских освободителей против мирного населения Болгарии и Сербии[4]. Достоевский мог не знать о выходе альбома, даже скорее всего не знал, но о зверствах освободителей был прекрасно осведомлен и посвятил даже целую главу Дневника писателя оправданию и объяснению их[5].
Итак, мы можем с полным правом утверждать, что именно с Пушкина начинается то, что мы сегодня называем русским фашизмом и нацизмом. И тот факт, что сам поэт никакого отношения к ни к терминам, ни к личностям, ни к самим движениям не имеет, не значит ровным счетом ничего. В конце концов гениальный революционер музыки Рихард Вагнер и не менее гениальный революционер философии Фридрих Нитцше пошиты на московии в провозвестники фашизма немецкого только лишь потому, что были почитаемы в Третьем Райхе. Так почему, в силу какой логики, украинцы, сражающиеся против фашизма московского, должны почитать того, кого эти фашисты несут на своих знаменах? Посмеет ли кто-нибудь потребовать от жителей Израиля установить памятники Вагнеру и Нитцше в Тель-Авиве или Иерусалиме?
И, наконец, последнее замечание.
Я уже несколько раз в различных эссе приводила цитату проф. Александра Эткинда о том, что русская культура была самым успешным инструментом колониальной политики, подавления национальных культур и культурного порабощения народов. Никто и никогда не возразил против этой очевидной истины. Но какая-то робость и дрожь охватывает практически всех, занимающихся вопросом, даже тех из них, кто не на словах, но на деле противостоит нынешнему режиму, когда в формулу Эткинда приходит время подставить неизвестные — имена поэтов, композиторов, артистов, художников. В нашем случае — Пушкина. Его именем империя уничтожала национальные культуры и языки, национальную память, его памятники маркируют имперские претензии на души народов и захваченные территории, он — та дубина, которой империя вбивала и вбивает в грязь, в небытие, культуры порабощенных народов. Повторяю еще раз: не человеком Сашей Пушкиным, но иконой, образом, идолом, созданным империей для слепого поклонения, для продвижения своих кровавых планов, достижения своих бесчеловечных целей.
Украина, избавляясь от Пушкина на своих улицах, избавляется не от поэзии или прозы его, а от идола империи, от постоянного напоминания о времени колониальной зависимости, когда культура ее была опущена до второсортности[6], а то и вовсе запрещена. Критикам следует лишь пересилить себя и попытаться глянуть за края имперской культурной тарелки, и тогда они поймут, что для украинцев вопрос о русской культуре вообще и о Пушкине в частности, лежит совершенно в иной плоскости. Что важнее, что ставим мы во главу угла: певучие рифмы или призывы разбивать головы младенцев о руины Варшавы; письмо Татьяны или заведомая, сознательная ложь Полтавы; «чудное мгновенье» или торговлю крепостными душами; Повести Белкина или гордость близостью к убийце друзей?
Как только критики признаются сами себе в истинном назначении московитских истуканов на территориях бывших и ныне еще порабощенных народов, проблема исчезнет сама собой. Потому что следующим логичным шагом придется им признать, что каждый народ вправе свободно решать, как будут называться его города, улицы, и какие там будут стоять памятники.
Тем более народ, идущий за это право на смерть!
[1] Уже по одному этому слову видно, что московитская культура никогда европейской не была — ни частью ее, ни родственницей. Полуграмотные дьячки посольского или думского приказов, а за ними и не превзошедшие их в познании московитские профессора истории и филологии, переложили, обманутые схожестью изображения греческой буквы β — бета— и славянской в, непонятное слово с ошибкой. Так пошли по московии гулять какие-то варвары вместо европейских и оригинальных барбаров. С тех самых пор московия упрямо доказывает всему миру, что ее транслитерация не суть следствие элементарной девственности знаний, но единственно правильная и возможная. Впрочем, иначе она не была бы московией.
[2] Что, впрочем, крайне спорно. Первые семена европейской литературы на московию занесли задолго до Пушкина молдаванин Антиох Кантемир (1709-1744), украинцы Василий Капнист (1758-1823) и Василий Нарежный (1780-1825).
[3] Ср. у того же Достоевского, там же: «[…] Пушкин подражал европейским поэтам, Парни, Андре Шенье и другим, особенно Байрону», добавим еще сюда Мицкевича, Мериме и целый ряд других.
[4] «Русское зверство», Istanbul, 1877
[5] Объяснения Достоевского, кто не читал, сводятся к тому, что освободители потеряли контроль над собой, потому что были поражены насколько богато и довольно живут те, кого они пришли освобождать. Ну, и конечно, нервы не выдерживали… Ср.: «[…] после […] понятия о болгарах, об этих угнетенных, измученных, за которых мы пришли с берегов Финского залива и всех русских рек отдавать свою кровь, — вдруг мы увидели прелестные болгарские домики, кругом них садики, цветы, плоды, скот, обработанную землю, родящую чуть не сторицею, и, в довершение всего, по три православных церкви на одну мечеть, — это за веру-то угнетенных! «Да как они смеют!» — загорелось мгновенно в обиженных сердцах иных освободителей, и кровь обиды залила их щеки. «И к тому же мы их спасать пришли, стало быть, они бы должны почти на коленках встречать. Но они не стоят на коленках, они косятся, даже как будто и не рады нам! Это нам-то!»
[6] Вот пример имперской слепоты, от которой не предохраняет ни диссидентство, ни талант, ни даже Нобелевское признание:
Только когда придет и вам помирать, бугаи,
Будете вы хрипеть, царапая край матраса,
Строчки из Александра, а не брехню Тараса.
мой дневник 