О кондовости московского марксизма

Кондовый (перен., прост., неодобр.) –

имеющий ограниченные умственные способности;

неумный, несообразительный, невосприимчивый.

Викисловарь

 

В статье, носящей все признаки политического доноса, уважаемый Александр Скобов, простодушно и искренне подтвердил мою правоту по всем пунктам возражений Игорю Яковенко. Но прежде всего он подтвердил верность выбранного мною заглавия: труд упорный тошен и ему. Я прекрасно знала, какой полемический заряд таит в себе цитата А. Пушкина, как знала и то, куда заведет она оппонентов. «Труд упорный» – это ведь не о Джордже, это не об обитателях гетто, это вообще не о физическом труде – это о труде в том смысле, что вложил в стих автор. «Труд упорный» у Пушкина – труд писательский, т. е. интеллектуальный. Заставить себя думать – вот, что такое этот самый «труд упорный». Но, «современный человек столетиями слишком много действовал и слишком мало думал»[1]. Если бы уважаемый оппонент взял на себя труд хоть немного, т. е. даже не совсем упорно, подумать прежде чем писать, то статью можно было бы значительно сократить, как можно было бы и вообще не писать. Но, не случилось… и получился, выражаясь словами автора, некий вариант «кондового» марксизма[2].

Давайте по порядку, как в предыдущей статье.

Чем иначе, если не «деревянностью» марксизма, можно объяснить эти строки ненаписанного «Шаржа, в котором бы они (я, и мне подобные, иб) рассуждали о прогрессивной исторической роли рабовладения и работорговли. Рассуждают о том, что без этих вещей не было бы современной рыночной экономики» (грамматика оригинала, курсив здесь и далее мой, иб). Марксизм – прежде всего, если не вообще и только – диалектика; диалектика – суть развитие, эволюция; эволюция не знает альтернативы – она такая, какая есть, она подчиняется объективным законам, которые совершенно и ни коим образом не зависят от человека, следовательно, не знает наших, человеческих, категорий «прогресс-регресс», «положительно-отрицательно», «хорошо-плохо», «гуманно-негуманно». Следовательно, рассуждать о том, о чем в мечтах г-на Скобова рассуждаю я (за всех остальных «них» поручаться не стану, потому что несу полную и окончательную ответственность за мною написанное), могут лишь великий основоположник философии московского либерализма В. Лоханкин и его апологеты с эпигонами. Рабство было. Следовательно, в своем свободном, эволюционном развитии человечество не нашло ему альтернативы. А это означает, что и капитализм, и благосостояние, и, главное, вытекающая из благосостояния, гуманность наша, включая таковую господ Яковенко и Скобова – все это вышло, в известной мере, из рабовладения, работорговли, детского труда и прочих очень неприятных и неприемлемых сегодня вещей. Это – наша общая история. Поэтому и упоминание капитализма, который «спокойно мог развиваться без него (рабовладения, иб). Как развивался во многих странах» – нечто иное, как хотелочка. Такого капитализма не было. Несогласных приглашаю назвать хоть одну страну, где не было рабов.

И, чтобы не возвращаться, задумаемся над этим пассажем: «/…/ рецидив рабовладения, и отмена рабства были результатом решений людей, обладавших свободой воли. Рабство было отменено потому, что во все времена – даже в Древнем Риме – были люди, считавшие это мерзостью перед Господом и оскорблением образа человеческого. И в какой-то момент их оказалось достаточно много». Мы помним, что написано это «марксистом», пусть и кондовым, ну уж каким есть. Так вот.

  1. Никакого «рецидива» рабовладение не знало – это была нормальная экономическая политика (стратегия, практика, modus operandi, способ существования – словом, как хотите) человечества на протяжении тысячелетий – почитайте на досуге, что «Господь» говорит практически на каждой странице Ветхого завета о рабах, как приказывает евреям захватывать рабов, убивать их, их детей, жен – прелюбопытнейшее чтиво. Жаль, в те гуманные времена мобилок не было!
  2. Марксизм, не кондовый, но ортодоксальный, отвергает роль личности в истории. Отвергает обоснованно и аргументированно. Железобетонно. Это – прямое следствие законов диалектики, и мне, надеюсь, позволят избежать цитирование банальностей.
  3. О каком «Господе» – именно: с большой буквы, именно: «марксистом»! – в Древнем Риме речь? Но, если в Древнем Риме никакого «Господа» не было и быть не могло просто потому, что его еще не придумали, то, согласитесь, не могло быть и «мерзости» перед ним, как не могло быть и людей, «считавших» нечто, чего не могло быть, «мерзостью» перед тем, чего (кого) не было.
  4. Единственно, с чем можно согласиться с оговорками, так это заявление о том, что «/…/ в какой-то момент их оказалось достаточно много». Кто такие «их» и какое внимание их «свободной воле» уделяет история, мы уже рассмотрели, здесь же важно упоминание некоего «какого-то момента». Какой это «какой-то» момент, и почему этот момент наступил именно тогда, когда наступил, а не неделей раньше, несмотря на все старания еще тех, в Древнем Риме, автор утаивает, он хочет спровоцировать нас задуматься над «каким-то» моментом. Ну, что ж, добро пожаловать в мышеловку! «Какой-то» момент, с «теми» людьми и абсолютным значением их суммарной «свободной воли» – феномен исключительно экономический. Человек, в силу разумной деятельности, недоступной ни одному живому существу на Земле, сделал эту деятельность критерием «естественного» отбора. С этого момента человечество полностью зависит от развития экономики. А это значит, что момент, когда реализуется свободная воля людей, всегда момент известного экономического развития, и люди, выражающие свободную волю, выражают ее настолько, насколько позволяет им уровень экономического развития. Рабство стало невыгодным как способ производства, раб по всем параметрам проигрывал машине, как лошадь – паровозу. Это и решило судьбу рабства. Оно, как способ выживания человека, как биологического вида, стало неэффективным. Неэффективное, в диалектическом смысле, значит не просто тормозящее, не просто досадное, но смертельно опасное. Здесь природа сама принимает решение – через прибыль рост, рост доходов, благосостояние и т. д (для краткости я говорю: через желудок). Не отменить то, что диалектически умерло, человек не может, как не может совершить коллективное самоубийство. Вот и весь секрет «проявления свободной воли».
  5. «Erst kommt das Fressen, dann kommt die Moral» (Bertolt Brecht «Die Dreigroschenoper», 1928)[3]. В этом мире нет ничего нематериального – странно даже как-то напоминать об этом марксисту любой степени кондовости. Гуманизм, мораль и пр. – не исключения. Человечество может себе позволить гуманность лишь в зависимости от степени, вернее даже, от гарантированности, наполнения желудка. Это плохо выглядит на бумаге, такие слова не принято говорить при дамах и «левых» мечтателях, но они прекрасно работают на практике – исключительно по этому незамысловатому лекалу и развивается биосфера, частным случаем которой являемся мы с вами. Человечество же, начиная с первых культов, вынесло себя «духовно» за рамки эволюционной формулы и приговорено с тех пор к жизни в постоянном конфликте между желудком (биологией, природой) и «духом» («нравственностью», «гуманизмом»). Упорядочение этих двух категорий – природы и духа – их градация – не только в острой цитате классика, но и в нашей повседневной жизни: в нашем стремлении к образованию, карьере, накопительству и т. д. «Запретить», «отбросить» эту первородность биологии невозможно, как невозможно запретить эволюцию. Ее можно лишь признать, принять и понять. А это значит: заняться поиском путей «дрессировки», «приручения» нашей биологической основы к возрастающим социальным требованиям. Насильно это делать нельзя: все попытки «загнать человека в счастье», «сделать лучше», «создать нового», предпринятые Лениным, Сталиным, Мао, Пол Потом, Хо Ши Мином, Фиделем и пр. «мечтателями» – всегда заканчивались кровавыми бойнями миллионов ни в чем не повинных людей. Но не иссыхает источник «мечтаний», не скудеют ряды «мечтателей», и вот уже новые поколения размахивают над головой человечества шашкой «преобразований», требуют новой крови, новых запретов, нового насилия.

Человека можно только воспитать.

Что из него получается, если его заставлять, видно по сегодняшней Московии, где вот уже восемь веков продолжается опыт по принуждению к счастью. Духовному. На голодный желудок. Один из результатов опыта – местные «кондовые» марксисты, пытающиеся из своего деревянного марксизма сколотить крест для Христа. Эдакий марксизм с христианским лицом.

 

Вот, коротко, все, что, по сути темы, хочу сказать.

Остальные пассажи статьи А. Скобова – частью политическое доносительство (я и AfD или приписывание мне собственных слов и «мыслей»), частью туманность фантазий (так признание «Да, цвет кожи не имеет здесь решающего значения» в начале одно абзаца предстает как «модифицированная, модернизированная и постмодернизированная форма социал-расизма» уже в конце следующего), частью вынужденное признание действительности («В формально-правовой сфере его (расизма, иб) нет совсем»), частью простое непонимания значения употребляемых слов („принудительная политкорректность и толерантность“) – все это в комментариях не нуждается, во всем этом читатель разберется сам.

 

Ирина Бирна,                                                                                                                     21.06.2020

[1] «/…/ bisherige Mensch seit Jahrhunderten bereits zu viel gehandelt und zu wenig gedacht», Martin Heidegger: WAS HEISST DENKEN? – Max Niemeyer Verlag, Tübingen, 1954, S. 2. (Мартин Хайдеггер: ЧТО ЗНАЧИТ ДУМАТЬ? Пер. с нем. здесь и далее мой, иб)

[2] Спешу объясниться. Значение употребленного А. Скобовым «красивого» слова «кондовый» каждый может узнать из Викисловаря. Слово это служит исключительно для описания свойств и качества дерева (древесины), в переносном, на человека, смысле, кроме указанного в эпиграфе, имеет еще значение «исконный». «Исконным» марксистом, т. е. марксистом первых дней, искони, г-н Скобов быть не может в силу причин геронтологических, и нам остается выбор между «марксистом деревянным» и тем, что в эпиграфе.

[3] «Сперва – жратва, потом – мораль» Бертольд Брехт, «Трехгрошовая опера»

Когда труд упорный тошен

Игорю Яковенко по поводу его полемики с «обыкновенными расистами»

 

Уважаемый Игорь!

 

С большим удивлением прочла обе Ваши статьи. С удивлением тем большим, что никогда не встречала у Вас подобной несдержанности. Вы нашли в США расизм? Ну и бог с ним! На личности-то зачем переходить? Ваша эмоциональная реакция как нельзя ярче доказывает правоту Ваших оппонентов. Ваша аргументация, простите, не выдерживает ни малейшей критики: ни сравнения с Холокостом, ни упоминание Революции’68, ни «права женщин», ни даже стоящие на коленях полицейские или старина Вилли – все здесь искусственно, все здесь притянуто, все здесь кричит о желании защитить свою позицию, невзирая на логику и факты.

Давайте начнем сначала. И давайте держаться фактов.

В США нет никакого расизма. Вы не согласны? Так докажите, пожалуйста! Назовите хоть один документ, параграф закона или статью кодекса, разграничивающие американцев по расам. Таких документов нет. Более того, не понаслышке, а из собственного двадцатилетнего опыта работы на американской фирме, могу Вас уверить: защите прав человека здесь уделяют колоссальное значение. Малейший намек на расу, пол, религиозность или сексуальную ориентацию сотрудника, высказанные даже в частной беседе, вне фирмы, обязаны быть незамедлительно сообщены непосредственному шефу или прямо в юридический отдел. Более того, американские фирмы не ведут дел с партнерами в других странах, заподозренными в нарушении расовых законов, действующих в США.

Итак, позвольте настоять: в США расизма нет и быть не может. И, если это утверждение нуждается в Ваших глазах в дополнительном доказательстве, то лучшего, чем биография самого Джорджа, не сыскать. Достаточно лишь снять пропагандистские шоры и прочесть коротенький текст в Википедии. Родился в бедной семье, родители развелись, когда ему было два года… мать с семью детьми переехала в район еще беднее прежнего, где насилие, алкоголь, наркотики… Джордж закончил школу и, как талантливый спортсмен с амбициями на карьеру в NBA, получил стипендию на обучение в колледже. Через какое-то время он бросает колледж, но чуть позже получает вторую стипендию, уже на обучение в университете. Бросает и университет. Почему? «Расизм» помешал? Или учеба была слишком трудна? Хотелось жизни легкой, праздничной? Вся последующая жизнь Джорджа, к сожалению, иллюстрация последнего: за 10 лет 9 походов на нары – насилие, кражи со взломом, ограбления, наркотики… В промежутках работа шофером, сторожем… Была даже попытка сценической карьеры: записал несколько песен в стиле рэп. Но и здесь, как оказалось, денег не дарят, и здесь волчьи законы конкуренции, и здесь за красивой, праздничной вывеской – работа, работа, работа… А вот работать Джорджу, судя по биографии, ох, как не хотелось! Наконец – дело серьезное: вооруженное ограбление «в ущерб беременной» («Raubüberfalls zum Nachteil einer schwangeren Frau») – пять лет. Последнее место работы – швейцар в ресторане – Джордж потерял из-за карантина. Так где здесь, повторяю мой вопрос, укрылся «расизм»: в двух стипендиях? двух брошенных шансах на образование? брошенной сценической карьере? или, может, в том, что рецидивист с завидным послужным списком снова и снова получал работу, и с нею новые шансы задуматься, наконец, куда ведет его избранный путь? Может, «расизмом» попахивают действия работников магазина, вызвавших полицию после того, как Джордж отказался вернуть купленные за фальшивую двадцатку сигареты? (Это – по сути Вашей прекраснодушной фантазии о «чистоте» Джорджа перед законом в момент задержания.) Мне почему-то кажется, что работники вызвали бы полицию даже если бы сама св. мать Тереза попыталась им всучить фальшивую купюру. Повторяю еще и еще раз: все вышесказанное никак не призвано оправдать колено на горле Джорджа в течении 8‘46“. Но и «расизма» в действиях полицейских не вижу. Хоть бейте! Если известный полиции рецидивист, стокилограммовый громила почти двухметрового роста, накаченный наркотиками, даже в наручниках сопротивляется четырем полицейским, – сопротивляется успешно – им так и не удалось усадить его в полицейский автомобиль! – то при чем тут цвет кожи? Или закон позволяет белым в Америке сопротивляться полиции?

 

«На глазах у всего мира произошло медленное садистское убийство белым полицейским задержанного афроамериканца, который лежал ничком в наручниках и явно не оказывал никакого сопротивления. Полицейское начальство сначала выгораживало своего полицейского-садиста, заявляя, что убитый сопротивлялся, хотя видео свидетельствовало, что никакого сопротивления не было, а полицейские „эксперты“ поначалу врали что Флойд умер не в результате удушения, а от последствий неправильного образа жизни и вредных привычек. И только после того, как начались протесты, переходящие в погромы, садист-полицейский был уволен и против него возбуждено уголовное дело по статье „убийство“.»

 

Уважаемый Игорь! Зачем Вы это написали?! Для кого? Для сентиментальных торговок? доморощенных либералов? безграмотных институток? Ведь Вы себя этим абзацем поставили рядом с Соловьевым. Зачем?! Кому Вы думали этим помочь? Вы правы: Джордж умирал долго и мучительно на глазах всего мира. Вы правы: весь мир видел колено полицейского на затылке Джорджа. И да, Вы правы: полицейский таки-да белый. Все остальное – плод Вашего таланта, эмоциональная сопливость, игра на дешевых эмоциях. Ложь. Неужели Вы не понимаете, куда ведут эти эмоции? Не видите, что это развязка трагедии, начало которой следует искать где угодно, но не в расизме американцев или «садизме» полицейского? Мало Вам, что чьи-то липкие ручонки слепили из трагедии «BLM» («Black Life Matter») – дело грязное и недостойное? Не понимаете, что «BLM» – это политическая пляска на гробу Джорджа, а не поиск решения проблемы? Или в том-то и дело, что проблему решать Вам так же мало хочется, как и тем, вандалирующим и мародерствующим?

Кто-то, кто стоит за «BLM» или рассчитывает состричь политические купоны с массовых беспорядков, прекрасно знает, что на рациональном уровне у него, как и у Вас, уважаемый Игорь, нет никаких шансов. Перенесение же проблемы в область эмоциональную позволяет уйти от фактов, закрыть глаза на проблему (в нашем случае – гетто, высокий уровень безработицы, раннюю смертность и пр. среди афроамериканцев), но обрести средство давления на правительство руками и воплями толпы. Лозунги выкрикивать легче, чем думать, убеждать, аргументировать, искать и предлагать решения. И вот нас уже призывают покаяться в «рабовладельческом прошлом» и, в качестве аргументов, валят памятники «рабовладельцам», «работорговцам» и просто так, всем, кто под горячую протестную руку попадется. Попробуйте этим людям объяснить академическое:

Рабовладение – категория не моральная, а экономическая. И было оно так же необходимо и прогрессивно тогда, как и компьютеризация сегодня. А отменено не потому, что люди стали лучше, а потому что рабский труд стал дороже труда машин. К середине XIX века человечество достигло такого уровня благосостояния, обеспеченного машинным и механизированным производством, что могло позволить себе роскошь стать гуманнее. До того времени, ни у самих рабов, ни у рабовладельцев, ни у церквей, ни у политиков, ни даже у зрелых феминисток, не возникало и тени сомнения в гуманности и необходимости рабства. Рабство стало тем, чем оно есть сегодня лишь после того, как человечество смогло обеспечить свое процветание иными, более дешевыми, путями. Так по какому праву, следуя какой логике, судим мы сегодня людей, умерших за два-три столетия до того, как кошельки и желудки позволили нашим предкам перейти на следующий уровень гуманности? Это – первое. Второе. Следуя логике нынешних вандалов, сами они, да и все мы здесь, на Западе – не менее рабовладельцы, чем те, чьи памятники они валят, чью память линчуют. Достаточно посмотреть, в каких условиях живут и работают сегодня в Германии гастарбайтеры из Восточной Европы, чтобы понять, о чем я говорю. Но без них невозможны были бы цены на мясо, яйца, овощи и фрукты на уровне, позволяющем нам, даже обладающим скромным достатком, дважды в год отдыхать за границей, а другим просиживать годами на «Harz IV» и даже растить детей с той же психологией, а некоторым – устраивать сборища, заканчивающиеся сносом ни в чем не повинных памятников. Однако протестующие не желают думать – их дело – валить памятники. Они меряют себя мерками морали, которая есть, а не той, которая будет. Сегодня и здесь – морально носить платье и есть продукты, произведенные людьми, вынужденными жить и работать в условиях, которые иначе, чем «рабскими» не назовешь. А каково это будет с позиции морали потомков?

Нет, закон обратной силы не имеет. Ни один и нигде. Судить следует в мерах времени.

 

Уважаемый Игорь! О Ваших статьях можно говорить долго, настолько ярко и концентрированно отразили они ту эклектическую кашу из соплей, чувств, интолерантности и агрессивности, что царит в головах отчаявшихся левых. Но я не Дон Кихот и поэтому остановлюсь еще на одном, последнем, пассаже из Вашей статьи.

«Вся история гуманизма – это его расширение, распространения эмпатии на все новые категории Других, которые уравниваются не только в юридических правах, но и в правах на сочувствие и сострадание» (курсив мой, иб).

Вчитайтесь в то, что Вы написали, вдумайтесь в выделенные слова. Во-первых, что значит у Вас возвратная форма несовершенного глагола: «уравниваются» кем – сами собою, кем-то или чем-то? Тут, согласитесь, ясность нужна. Во-вторых, что такое вообще «права на сочувствие и сострадание»? Как выглядит «право» одного субъекта на чувства другого? Право, простите за банальность, – суть понятие юридическое, сочувствие и сострадание – понятия эмоциональные. Это свойство психики человека или, даже животного вообще. Как видится Вам их закрепление в документах государственного права? В-третьих, выражение сочувствия или сострадания человеку в зависимости от цвета его кожи, – есть расизм в чистом виде. Сочувствие и сострадание выражают человеку. Как таковому. Выражают за нечто, перенесенное или переносимое им и могущее постичь сочувствующего. Если я выражаю сочувствие человеку ввиду его качеств или особенностей, которыми я, изначально и естественно, не обладаю, обладать не могу, я, тем самым, признаю мое превосходство над ним; я, моим сочувствием, подтверждаю «правильность» моих качеств и «ущербность» его. Джордж заслужил мое сочувствие и сострадание потому, что умер мучительной смертью, а не потому, что кожа его была темнее моей. Эту незатейливую истину и пытался донести до толпы незадачливый комментатор, лишившийся, в результате своей попытки, работы.

Сочувствие и сострадание – понятия индивидуальные, воспитываемые, т. е. добровольно личностью принимаемые. А Вы предлагаете вогнать их в мозг насилием на улицах? Поджогами, мародерством, избиениями? Насилие порождает лишь сопротивление – так уж устроена наша психика, – а сопротивление, в нашем случае, значит увеличение числа людей, в мозговом подполье которых, спрячется, до поры, до времени, расизм. К этой ли цели Вы стремитесь?

Так нежелание думать стелет мягко дорогу в ад добрыми намерениями.

 

Крепкого Вам здоровья!

 

Искренне Ваша, Ирина Бирна,                                                                                    17.06.2020

 

  1. PS. Не находите ли Вы, что события третьего дня в Атланте полностью подтвердили приведенную Вами цитату Андрея (цитата №2)?

PPS. 18.06.2020. Вчера, когда письмо было уже написано и вычитано, – новость: во Франции полиция тоже больна расизмом! Возмущена вся французская «прогрессивная общественность» и вся Германия вообще! Случилось следующее. Во время одной из манифестаций в поддержку «BLM», некая милая и хрупкая учительница, в упоении своими правами, швыряла в полицейских камни так целеустремленно и обильно, что была арестована. На беду полиции, усердная метательница оказалось «того цвета кожи». И вот уже действия полиции – преступление, а метание камней на улицах в центре города – право, которым должны быть наделены граждане любого, кроме французски белого, цвета кожи.

PPPS. Здесь, в Германии, есть группа тихих идиотов. Они называют себя Reichsbürger – гражданами империи (райха – не «рейха», пожалуйста!). Суть заболевания в том, что они считают революцию 1918 г. неконституционной. Ну не было в конституции Райха записано право на свержение монархии! Следовательно, все то, что случилось после ноября 1918-го, недействительно. Его просто не существует. Они, повторяю, тихие – собираются, мечтают о том, как будет хорошо и мило, когда вернется очередной Вильхельм, или Фридрих, или оба, и какой номер вернувшийся будет носить, как раздаст им эполеты и произведет в хофмаршалы. В обычной жизни они не платят налогов – просто потому, что платить некому – Германии-то – нет! Некоторые собирают дома небольшие арсеналы стрелкового оружия и взрывчатки – вдруг Вильхельму помощь понадобится. Они – Другие. Вы согласны? Государству силами полиции приходится воздействовать на них: принуждать к уплате налогов, отбирать оружие и т. д. Следует ли действия полиции в этом случае считать расистскими?