Лондон. Кембридж

Из писем Володе. Письмо седьмое

 

Здравствуй, дорогой мой Вова!

Я теперь в Лондоне. Люблю я, грешница, этот город, так люблю, что при любой, самой мало-мальски ничтожной возможности, бросаю все и еду сюда. Дорого, да, но красота-то какая! Красота, впечатления и воздух какой-то особенный – Темза что-ли?

И, так как я уже неоднократно здесь бывала и все их Парламенты, дворцы и смену караула видела, решила я вчера съездить в Кембридж. Да, Вова, вчера была я в ихнем Кембридже. Жаль, не дал бог таланта описывать словами увиденное, а жесты письмом не передать. Такая, Вова, красота! Ну, такая… ну… – говорю же: нету таланта, черт его побери, совсем!

Только представь: городишко так себе – по-российским понятиям, в смысле размера. Вроде станции Раздельная – тоже в часе езды от Лондона, как Раздельная от Одессы. Расстояние, правда, раза в три больше, это время езды – то же. Ездят у них тут поезда, что скажешь, быстрее, да и железка совсем другого качества: по ней быстро ездить можно. И, опять таки – университет… Университет! В Раздельной, Вова, университета еще нет, а тут – есть, причем основан приблизительно тогда, когда князьки московские с татарскими «братьями» вовсю Русь Киевскую на куски рвали и из кусков этих империю латали (она поэтому «лоскутной» и называется, Вова). То есть, понимаешь мою мысль: они – Университет, а Москва – войну. Вот он, Вова, выбор исторический. У них – наука, культура, искусства – Ньютоны со с Шекспирами, а у нас «великими» пришлось обзывать тех, кто с грамотой на «вы» был, кто три числа знал: «один», «много» и «тьма» – такая вот математика была… Может оттуда и пошло все, как думаешь? Оно ведь легче, на других, на тех, кто умнее, – с кулаками, чем самому грамоту одолеть, я уже не говорю о законах гравитации, теории относительности или о каких-нибудь там происхождениях видов. Ну, да не тебе говорить: ты-то это все на собственной шкуре испытал, ты знаешь, как гранит науки дается. Да и вообще, говорил же Мао: «Читая книжки, императором не станешь!»

Но я, Вова, не за больное – ну нет в России науки и бог с ней! Зато земли сколько! Это тебе не Великобритания! Тоже мне – «великая», а земли – с носовой платок! Нет, Вова, я за другое.

Здесь, в Кембридже, колледж на колледже: 32 колледжа лепятся друг к дружке так тесно, что порой не знаешь, где один начинается, а где оканчивается другой. И архитектура похожая – чистые близнецы-братья. Консерватизм один, а не архитектура! И вот ходят толпами туристы от колледжа к колледжу и тыкаются носами самых разных форм и размеров – от приплюснуто-китайских, до тонко, римски, вытянутых, в таблички: «Privat. No entry» и в белые груди вахтеров. А головы над этими грудьми повторяют каждому: «I’m sorry, sir. Today‘s closed, sir. No, sir, today no visit possible, sir, I’m afraid, sir. Thank you, sir». И так, Вова, целый день, и так- ежеминутно. И благодарят, и благодарят, как заведенные, а за что благодарят, человеку русскому не понять: «Thank you, sir… Thanks a lot, sir… Thanks a million, sir…» и улыбку с лица не снимают: целый божий день улыбаются. Ты, Вова, не поверишь, я специально наблюдала: ни разу, ни р-а-з-у! – ни один из вахтеров не заорал: «Идиот узкопленочный! Английского, что ли не понимаешь?!! Я же только что этой дуре сказал английским языком: нельзя! Ну куда ты прешься со свой камерой? Тут же никаких нервов не хватит! Вас много, а я один (там, Вова, одни мужики на воротах, тоже, видимо, от консерватизма). Понаехало вас тут, не продохнуть!» Я, Вова, поверишь ли, целый день по Кембриджу ходила, ступни до колен стерла – там, Вова, брусчатка средневековая еще, та еще! – на ней на каблуках не очень – счастья мало, так ты, если тебя обратно выпустят, и ты в Кембридж засобираешься, ты на низком ходу туфли прихвати – черт с ним, с ростом-то, ноги дороже! – да, так я целый день так ходила, все 32 колледжа обошла и ни слова мата от вахтеров не услышала! Да что там мата! – грубого, Вова, слова, не услышала, т.е. – громкого, сказанного повышенным тоном, так, что иному впечатлительному иностранцу может грубым показаться.

Но это, Вова, только половина правды. Вторая ее половина в том заключается, что и туристы реагируют точно также, как и вахтеры. То есть никто не спрашивает второй раз, никто не подсылает жену в надежде, что она своими прелестями выговорит исключение и растаявший вахтер проведет их за табличку на зависть всем стоящим: так-то, лохи, жить надо уметь! Никто не пытается «дать в лапу» вахтеру… Там ведь ни калиток, ни загородок, ни колючей проволоки, ни замков… и вахтеры без дубинок, газовых пистолетов и бронежилетов, но никто не идет напролом, никто не говорит: «Какая табличка? Вот эта, вот, маленькая там? Так ее же не видно совсем…» Другими словами, никто не делается дурнее, чем он есть на самом деле.

И вот ту, Вова, подходим мы к третьей половине правды, к главной ее части: среди туристов были и российские группы. Но и россиян, кроме как по классической смеси запахов – застарелый пот и французские духи (мужики пахнут пОтом и «послебритьем» – тоже, разумеется, французским) – ничем иным отличить от иных туристов было нельзя. То есть и они на таблички грудью не лезли, и они два раза не переспрашивали, и они вахтеров никак не провоцировали – я, мол, не заходить, я только вот тут, с краешку, только за угол заглянуть… То есть, может народ русский вежливым быть когда захочет и когда в иную среду обитания попадет. Когда среди людей, то есть.

Вот и возникает, Вова, вопрос: а что делает русского человека, россиянина, таким агрессивным дома, с себе подобными? Что делает его злобным? Подозрительным? Или, как это называлось на коммунистическом новоязе, – «гордым и уверенным в завтрашнем дне»? Что, Вова, а? И вот тут, в английском Кембридже, подумалось мне: а не Университет ли? Не средневековая ли еще культура? Не римское ли наследие? То есть все то, чего Московия, а за ней и Россия, были лишены из-за постоянного воровства территорий и страха потерять наворованное? А страх этот, в свою очередь, вел к новым грабежам: на границах империи-вора спокойно никогда не бывает! И это требовало специального народа, народа, готового умереть в любой момент за империю, защищая награбленное правящей бандой; народа, которому «на миру и смерть красна», которому «все равно — что пулемет, что водка — лишь бы с ног валило!» Зачем такому народу культура? Искусство? И наука ему тоже без надобности. Достаточно, если «наука» оборону худо-бедно обеспечит. Народ этот должен только плодиться и размножаться – суворовым на радость.

И так, Вова, было всегда. Все российские «либералы», «демократы», «интеллигенты» – все они ничем не отличались от тех туристов, что я видела вчера в Кембридже, что я вижу в Берлине, Маннхайме, Барселоне или Риме: все они умели вести себя достойно за границей и все они превращались в отъявленных хамов, свирепых крепостников и держиморд, как только ступали на родную, российскую землю, как только получали пред лицо народ русский! Таковы и нынешние российские студенты и выпускники Кембриджа, Оксфорда и Сорбонны: они получили лучшее в мире образование, приобщились к мировой культуре, но отношение к своему народу, к тем, кто своим трудом и недоеданием эту возможность им обеспечил, кто обворован их родителями, они ни в коем случае не изменят. Здесь бессильны образование, культура, искусства. Здесь, Вова, железная логика империи, здесь элита и рабы. И, если последние начнут думать и приобщаться к культуре, то кто будет подыхать за империю?

Здесь, в Кембридже, понимаешь, куда завел Московию ее исторический, ордынский, выбор.

Будь мне здоров.

Привет бурятскому Суворову и старику Риббентропычу.

Как там Йося, кобзонит еще? И ему привет, если встретишь.

 

Ирина Бирна,                                                                                                London – Kembrige, 28.05.16

О двуличии

Из писем Володе. Письмо шестое

 

Дорогой мой Володя!

Знаешь, чего я больше всего в людях не выношу? Ханжества, Вова, елейного, сального лицемерия, когда… Ты понимаешь о чем я? Ханжество, это когда говорят одно, думают другое, а делают третье. Обратно не понял? Ну, типа, прикинь, когда одни конкретные пацаны пытаются дешевым базаром развести других конкретных пацанов. Я, для примера, знавала одного преферансиста, так он, когда мизер ловил, поднимал левой рукой, скажем бубну, говорил: «Зайдем-ка мы в черву…» и выходил правой с пички. То есть, когда он со мной на одной руке, – это по понятиям, это даже в радость, а когда я на мизере – то это уже лицемерие. Понял теперь? Ну, вот видишь, я, в отличии от некоторых, всегда говорила, что ты парень умный, тебе только два-три раза объяснить надо, и ты сразу схватишь.

Я, конечно, не за то, я не стала бы тебя от политического «Чапаева» преферансом отвлекать. Дело, Володя, серьезное. Дело в партнерах российских, в их ханжестве. Они ведь на словах всё за «права человека», «гуманизм», «толерантность», «либерализм», «терпимость», «миролюбие», а на деле – взяли и обратно НАТО расширили!

Уж Россия протестовала-протестовала, угрожала-угрожала… Старик, вон, Риббентропыч, с лица сошел, объясняя наше братское миролюбие в Крыму, на Донбассе и в Сирии. То есть, ты понял: россияне им за миролюбие, и они россиянам – тем же. Но Россия же – честно, а они – ханжески (вот теперь ты догнал, что такое ханжество, так, Вовчик?) Россия им и так, и эдак, и по всякому: и ракеты для них расчехлила, и в Грузии их предупредила, и Крым среферендила (единственно для того, чтобы ткнуть их носами в их же пресловутый «Косоварский прецедент» и показать тем самым их лицемерие), и на Донбассе Россия тоже на «Градах» не экономит. Да что тут долго толковать: Россия Путина «хорошим Хитлером» назвала![1] То есть дала понять: прилагательное можно ведь и упустить, он россиянам и без прилагательного дорог, близок и мил, а вам решать, с «добрым» или с Хитлером дальше жить. Не поняли! И этому не вняли.

И это ведь не все, что Россия сотворила, чтобы им втолковать. Одних денег сколько угрохали на то, чтобы их элиты ошрёдеризировать! Это, если в ролдунах[2] считать, так, думаю, на целый симфонический оркестр наберется! Где они теперь, «друзья» России? Где все «понимающие» Путина? Эх, Вовка, плакали российские денежки! На деньги брать они скоры, а вот Черногорию защитить – нету их. Такие вот друзья.

Да, Вова, не уберегли мы Черногорию. А это ведь не кусок какой-то там скалы, это – самый что ни на есть кусок «русского мира». Ну, ты историю знаешь, не тебе рассказывать, сколько крови и костей русских там полегло! Это, если по крови пролитой и костям положенным, возможно самая русская за пределами России – после Германии и перед Афганистаном, – земля. А они ее – р-р-раз – и нету ваших! С русской Черногорией им теперь Адриатическое море целиком принадлежит. Теперь Адриатика чисто натовская лужа! Теперь наш путь в русские города Стамбул и Иерусалим (география от Жанны Тлеющей, кобзонящей эти и подобные гео-историкошизофренические фантазии)[3] не совсем прямым выходит. Более того, получается, Крым-то напрасно оттяпали!.. Стратегически рассуждая. Твой бурят-полководец не допер еще, но ничего, и до него дойдет.

То есть, Вова, как ни крути, а эти полудохлые, хилые очкарики-демократы опустили Россию. Публично опустили. Всенародно. Типа не боятся они нас, а значит, и не уважают. Причем не просто, по-нашему, по понятиям, опустили, а опустили под их дешевые демократические базары. Тут же Штайнмайер и Эро предложили еще одну встречу с Москвой провести. Для того, чтобы еще что-то «объяснить», что-то «раскрыть», чтоб, говорят, «все отрыто было», чтоб, говорят, «никаких недомолвок и страхов». Типа мало им нашего позора, они еще какие-то «диалоги» предлагают! Ох, и хитры же они, с их демократическими подходцами! Волки пазорные!

Россия их, в обратку, конечно отпесочила, мол, «В целом дальнейшая экспансия НАТО, с нашей точки зрения, является скорее процессом со знаком «минус»[4], этот процесс ничего не дает с точки зрения европейской безопасности, наоборот, угрожает дальнейшим повышением градуса напряженности на континенте <…> Россия никогда не уходила от диалога с НАТО, но такое общение должно быть конструктивным и осуществляться на основе уважения взаимных интересов». Лучше не скажешь и если бы наши партнеры не лицемерили, не ханжествовали, не вмешивались не в свои дала, то мы бы давно уже все поделили, как тогда, с плохим Хитлером. А теперь, когда Черногорию отняли, когда продемонстрировали, что ни атомной бомбы, ни гибридной войны не боятся, как, скажи с ними разговаривать? О чем?

Как дальше жить, Володя?!

Эх, Вова, одевайся теплее. Опускание ведь только началось, ты так Песку и скажи: ему долго еще минусы плюсовать придется, потому как партнеры российские в открытую говорят о планах «стабилизировать» внешние границы НАТО, и называют уже не стесняясь тех, кого стабилизация коснется: Грузия, Украина, Молдавия, Тунис и Иордания. Тут, Вова, и открывается вся их подлая двуличность, стандарты их двойные: ну кто им сказал, что именно эти страны, и только они чувствуют на себе угрозу «русского мира»?!

Ну, бывай, до другого раза.

Риббентропыча щади – у него сейчас работы невпроворот: десять языков во рту иметь, чтобы российскую правду миру врать – и то мало будет!

 

Ирина Бирна,                                                                                                                Neustadt, 21.05.16

[1] Вниманию всех редакторов: буква немецкая «Н» передается звуком «Ха», поэтому тех парней звали Хитлер и Химмлер, в отличие от Гёринга и Гёббельса, которые через «ё», и были они, как и все мужчины Германии херрами, а не геррами (произносится «хэрр»).

[2] «Ролдун» или «ролдугин» –Рлд – денежная единица (по Бирне) для оценки степени офшоризации политической элиты страны. 1Рлд = $2 000 000 000 (словами: два миллиарда долларов США). Ролдун удобен не только тем, что значительно сокращает количество нулей в конечной сумме, но и позволяет оценить площадь тени полей Панамы на голове того или иного политика, отбрасываемой на экономику руководимой им страны. Пользуясь ролдуном, можно предложить следующее определение путинизма: «Пунитинизм есть воровство плюс ролдугинизация элит».

[3] См. например, «Русские идут», – автор, Жанна Бичевская, удостоена почетной клички «Тлеющая» потому, что «гореть» женщине ее возраста уже крайне сложно, исходя из одних только анатомических изменений. Для горения в этом возрасте идеи нужны, идеи и мужество, а тлеть, распространяя миазмы «рускага мiра» очень еще можно – там идеи не требуются.

[4] Этот «минус» Пескова предельно красочен и нагляден: именно – отнял НАТО еще одну страну от гнили «русского мира» и приплюсовал к свободе, равенству и процветанию. Сумма демократии в Европе увеличилась.

С ворами жить…

Из писем к Володе

Письмо пятое

«<…> из Бразилии, где в лесах очень

много-много диких обезьян»

«Здра?вствуйте, я ва?ша тётя!»

 

Дорогой мой Володя!

Я с благодарностью к тебе. C благодарностью и сомнениями. Разреши.

Ты, может, уже слышал, что в Бразилии случилось. Я слушала и сперва не верила ушам: это та страна Бразилия, которая дала миру Пеле, Карнавал и.., ну, в общем еще что-нибудь дала, я от волнения не вспомню так, вдруг, что именно. Словом, эта веселая и загорелая Бразилия объявила своему президенту импичмент (прогугли, дорогой, это слово не наше). То есть тамошний парламент взял да и отправил в отпуск Дилму Руссефф – президента всех бразильцев! Ты, Володя, Дилму знаешь, ну вот скажи по совести: вор она или не вор? У нее ни счетов в Панаме, ни банка «Бразилия», ни дона Ролдугинасименто. Про нее даже кино нет! Ее правительство всего-то ничего несколько приукрасило статистику своего правления. Ну, короче, по-бразильски выражаясь, попиарилась слегка. С кем не бывает… Если, скажем, о иной какой стране судить по какой-нибудь там, скажем для примера, костромской губернии или даже по московской больнице, а не по официальной статистике, то там уже не за импичмент говорить надо. Опоздали там с импичментом. Впрочем, возможно по этой причине тамошнего президента тамошняя Дума и не импичментует: воруй, мол, но дестабилизировать не смей! Патриотом оставайся.

А бразильцы просто так – встали не с той ноги – и бац! – в отставку! Это еще не всё: пока бедняга пол-года в отпуску внуков нянчить будет, ихняя прокуратура будет, наоборот, проверять ее на предмет коррумпированности! Тут, Вова, что ни слово, то фантастика для непривычного русского уха. Это как анекдот рассказывать можно. И я поначалу смеялась: вот это вот у них называется демократией?! Свободой?! Возможно ли в иной какой богоспасаемой стране такое дестабилизирующее, антипатриотическое безобразие? Только вообразить, что Дума… – нет, не могу, до сих пор смех душит. Ну, веришь ли, как Жирина увижу, так и хохота сдержать не могу!.. Ну, в общем, что Дума может президента в отставку… Не, ты Вова, представь себе тот кошмар, который страну охватит, если Дума, – нет, не импичмент выговорит, – но просто и без команды голос подаст! Сомнение себе крохотное позволит в верности курса и богоносности президента!.. Ну, значит, в стране два голоса будет. За кем народ пойдет? Против чьей позиции оппозицию демократам лепить? Куда такая, прости господи душу грешную! – типа свобода заведет державу?! Ведь так, того и гляди, и до правосудия докатиться можно! Я имею ввиду, правосудие тоже голос собственный заимеет, независимым себя вообразит.., а за ним пресса о свободе слова вспомнит… Тут такое начнется!.. Тут…

Не, Вова, подумала я подумала, порассуждала своими бабьими мозгами, и решила написать тебе и поблагодарить от себя лично, от всего русского народа и от всего прогрессивного человечества за стабильность. За гордость. За надежду на завтрашний день. И еще за свободу, и вообще просто за то, что тебя есть! Спасибо деду за победу, а Володе – за свободу!

Потом тутошнее радио (DLF, эфир 14.05.2016) мне рассказало, что парламент Бразилии на 60% состоит из … ну, скажем так, коррупционеров in spe[1], т.е. таковых под следствием. Но и это еще не конец припева – переходный президент, Михель Темер – тоже под следствием! Парень давно уже в президенты хотел, так хотел, что не сильно заботился о чистоте финансирования своей предвыборной кампании (тут, Вова, не удержусь от вопроса: а не поучаствовали ли, ну скажем, виолончельные панамские гонорары в той предвыборной кампании? Ну, типа как во Франции или тут у нас, в Германии…) Но в бразильской прокуратуре нашлись и порядочные люди, которые схватили неразборчивого кандидата за липкую руку и приравняли такой простой операцией все его президентские мечты круглому нулю. Но в парламент он, шельма, успел, более того, пролез таки в вице- простоватой Дилмы и теперь бразильская демократия не может запретить ему стать переходным президентом. Пожалуйста: вот тебе бразды, вот – конституция – работай, тащи страну из болота коррупции.

Ну, он, разумеется, речь сказал, как без речи! И знаешь, за что он говорил? Ты будешь таки смеяться: за доверие! За то, что необходимо срочно восстановить доверие к демократии, демократическим институтам, социальным институтам, к экономическому потенциалу Бразилии… Много слов разных говорил, взывал к патриотизму бразильского народа. Радио перевело «бразильского народа», но думаю, обращался он к «великому бразильскому народу» – так было бы вернее: всегда, когда народ собираются очередной раз обокрасть, его называют «великим». А в остальном он все правильно рассказал, обычный мафиозный сервиз: патриотизм, доверие, демократия… Песочил[2], одним словом. Ну, типа, рясный полковник Гундяев о человеколюбии, христианстве и братской любви.

И вот тут, Вова, мне стало муторно, т.е. не до смеха сделалось, страх обуял. Чему нас учит бразильский опыт? Если, опять таки для примера, Дума какой-нибудь иной страны состоит не на 60% из воров, если их процент там сягает химически чистых 99,99999 долей, то может ли такая Дума служить гарантией безопасности президенту этой примерной страны? Другими словами, насколько уютно может себя чувствовать вор, окруженный ворами? Не наивно ли на одну Думу полагаться? Есть, конечно, еще национальная гвардия, производство полония, организованная (кем-то – кем, Вовчик?) преступность, ФСБ, и многие другие средства и методы ведения гибридной войны против собственного народа. Но вопрос остается: можно ли положиться на тех, кто продан и куплен? Можно ли положиться на патриотические побасенки, лживую историю, продажные СМИ и алчную церковь? Ведь, Вова, кому как не тебе знать: предела лжи нет и не может быть. А, следовательно, и предательству. И те же монстры насилия и пропаганды, что сегодня лгут, запугивают и терроризируют, защищая президента, завтра очень просто умоют свои демократические ручки и будут уже служить его последышу. И не надо думать, что это сложно. Опыт Бразилии как раз и говорит, что случиться подобное может везде и всегда.

Ну, да ладно, Вовчик, не вешай носа! Одевайся теплее, не смотри, что май на дворе и солнце на небе – ветер нынче западный, холодный – самое время насморк подцепить.

Передавай привет старику Риббентропычу.

 

  1. PS. А за Димоном все-таки присматривай.

 

Ирина Бирна,                                                                                                                Neustadt, 17.05.16

[1][1] Букв. «в надежде» (лат.) Прочно вошло в разговорную немецкую речь для описания кого-то или чего-то ожидаемого, долженствующего случиться в скором времени.

[2][2] Песочить (по Бирне) – распространять ложь под видом официальной государственной информации (общ.) В частности объяснять воровство шефа защитой государственных интересов, патриотическими заклинаниями и кознями врагов.

Послесловие к «Папе»

Написанное, разумеется, авторская фантазия. Фикция. Но не сказка. Я не знакома с выведенным мною Валентином Владимировичем, не приходилось мне сталкиваться ни с его женой, ни с Машенькой, ни с людьми, которые могли бы мне что-нибудь о них рассказать. Я даже почти уверена, что серийного производства мин-игрушек не существует, т.е. налаженное серийное производство кукол, автомобилей, фонариков, авторучек или фотоаппаратов со смертью, вернее – с «элементами поражения живой силы противника», представляется мне маловероятным. В нем просто нет никакой необходимости: производить, складировать, постоянно контролировать игрушки, спрос на которые капризен, зависит от региона, воспитания, менталитета… – экономически лишено всякого смысла. Торговать подобным видом «вооружений» совершенно невозможно, а покупательские и оперативные возможности прикормленных Кремлем террористов ограничены. Гораздо проще и дешевле изготавливать миниатюрные взрывные устройства и растить специалистов, способных превратить любой предмет, будь то наручные часы или записная книжка, в средство борьбы за торжество православного «русского мира».

Не вызывает также никакого сомнения и то, что мины-грушки – часть гибридной войны, причем – исключительно важная ее часть: вид изуродованных детишек, ослепших, с оторванными ручками и ножками будет долго еще напоминать окружающим о том, как опасно сопротивляться агрессору, какую глупость совершили его отец, дядя, брат, сосед, решившие защитить его будущее, его свободу. Вот оно – будущее – перед вами! Довольны? Это высшая степень воздействия на ментальную силу и волю противника, это удар в самое мягкое место – мягче не сыщешь! И ползают сегодня по земному шару прекрасно обученные специалисты, превращающие в мины любые предметы, способные вызвать любопытство ребенка.

Эти валентины владимировичи – добрейшие, честнейшие и сердечнейшие люди. Они тоже были детьми, у них тоже были матери, которые пели им колыбельные, рассказывали сказки. И они тоже обожают своих детей. Они прекрасные сыновья, великодушные отцы и нежнейшие мужья; они – доноры и спасатели; они защищают животных и памятники, выступают за охрану окружающей среды и против охоты, ходят в походы и проникновенно поют песни Окуджавы у костра… И разрабатывают новые и новые способы, устройства и системы для уничтожения мирного населения, подбрасывают мины-игрушки детям «укрофашистов», «жидобандеровцев», «нациков», «черных», «чеченцев». Это именно то самое мирозлюбивое раздвоение души российской, о феномене которого мне уже неоднократно приходилось писать. В душе этой спокойно уживаются «слезинки» и мины-игрушки.

Русские, Стинг, любят своих детей.

Но дети для России – свои до тех пор, пока их родители, их народы принадлежат империи. За этой чертой нет для россиянина уже ни детей, ни женщин, ни стариков. В этом уже имели возможность убедиться дети Вьетнама, Афганистана, Африки, Чечни, чувствуют сегодня в полную силу дети Украины и Сирии. Об этом предупреждает весь мир главный гибридный полководец России, генерал Валерий Герасимов: «Терроризм надо бить упреждающе, на ранних стадиях формирования угрозы, не давать его идеологии проникнуть в умы населения <…>»[1]. Генерал последователен: раньше мин-игрушек могут быть лишь расстрелы беременных, но это уже не дорогая сердцу генерала гибридная война, а четко описанное в международных законах военное преступление.

[1] Речь на V Московской коференции по международной безопасности, 27.04.2016

Папа (Русская сказка)

(Окончание)

 

III

 

– Сегодня мы должны рассмотреть последние результаты полевых испытаний изделия «И-2У-0П», – говорил человек невысокий, ладный, в тоне его слышалась привычка говорить перед большими собраниями. Говоря, он указывал сидящим перед ним на небольшого зайчишку на столе. – Товарищи, у меня к вам большая просьба: результаты исследований были направлены заблаговременно каждому из вас, то есть, ничего нового мы сегодня не услышим. Это – раз. Второе: там, – здесь говоривший посмотрел на люстру над его головой, – с результатами ознакомились и, не буду скрывать, давят. Положение, сами знаете какое. Поэтому, предлагаю рассмотреть быстро, по-ударному, и подписать в серию. Пусть даже вчерне: в процессе подготовки процесса все равно возникнут вопросы по процессу, проблемы… Согласны по процедуре?

Присутствующие зашуршали подошвами, одобрительно замычали.

– Так. Хорошо. Повторяю: вопросы только по существу…

– А что, футбол вечером? – хихикнул кто-то из задних рядов.

Говорящий услышал, улыбнулся, пытаясь растянуть левый угол рта до уха, прищурился и ответил:

– Я, по-моему, все понятно доложил. А кому мало – я ведь могу и еще раз…

На этот раз зал ответил смехом. Очевидно, шутка пришлась, а шутник продолжил:

– Итак, Валентин Владимирович, прошу доложить.

Папа встал и неся вертикально перед собой длинную и тонкую, точно копье племени Масаи, указку, подошел к стене, где были развешаны листы ватмана со схемами, фотографиями и графиками.

– Позвольте для ясности тезисно напомнить, о чем мы говорили в прошлый раз. Изделие «И-два-У-нуль-Пэ» было задумано как дальнейшее развитие идеи, заложенной в «И-один-У-семнадцать». Как показали реальные, полевые испытания, наша «семка» – так назывался сперва проект изделия «Семнадцать», – по поражающему воздействию не приносит желаемых результатов. Мощная пружина, рассчитанная на подброс «семки» на высоту до двух метров, т.е. расчетную высоту детонации, количество взрывного элемента, количество и форма поражающих элементов, – все это приводило часто к утере субъекта. Цель же изделия была и остается п-о-р-а-ж-е-н-и-е, – Папа произнес слово с растяжкой, давая присутствующим возможность понять цель разработки. – П-о-р-а-ж-е-н-и-е субъекта, ни в коем случае не приводящее к «двухсотости». Повторю другими словами: цель изделия – приведение субъекта в состояние «трехсотого» и нанесение тем самым устрашающего воздействия на окружающих. Совершенно очевидно, что в чем более раннем возрасте будет поражен субъект, чем внушительнее – иррепарабельнее – будет поражение, тем более длительное время он будет оказывать на окружающих устрашающее, деморализующее воздействие. Таким образом у нас родилась идея создания варианта «семки», рассчитанной на субъектов 5-6-ти летнего возраста. Сами понимаете, моральное воздействие подобного изделия несравнимо с «семкой», рассчитанной на более взрослый контингент.

Папа сделал паузу, отпил воды из стакана и продолжил, направив указку на один из висевших листов ватмана:

– Трудности начались в процессе испытаний. Оказалось, что простое пропорциональное снижение тротилового эквивалента не приводило к желательным результатам. «Двушку» – как мы в рабочем порядке назвали прототип нового изделия, пришлось разрабатывать с нуля. На фотографиях вы видите результаты испытаний первых прототипов в реальных условиях. Это – Афганистан. Как видите, масштабы и глубина поражения впечатляет… К сожалению, это – «двухсотый». Очевидно, нам придется смириться с тем, что ввиду большого разброса моделей поведения в этом возрасте, мы будем иметь определенный процент «двухсотых». Как сообщили консультировавшие нас психологи, педиатры, педагоги и другие специалисты, имеющие дело с «нашим» возрастным контингентом, в этом возрасте невозможно предсказать реакцию субъекта на изделие: один хватает и тянет к лицу, другой даже в рот успевает засунуть – вот, кстати, фото, подтверждающее это, – Папа ткнул в очередной снимок, где над обнаженными плечами лежали какие-то ошметки вместо головы, – третий сперва отфутболит, четвертый вообще наступит… Этот вот, – очередной тычок в фотографию, – успел в карман засунуть!.. Наблюдались и случаи драки за изделие… – «Дикари, что возьмешь!» – прокомментировал кто-то из слушателей, а Папа продолжал: – Исходя из этого нами было принято решение изменить поражающие факторы изделия. Мы увеличили яркость и радиус вспышки таким образом, чтобы гарантировано ослепить не только субъекта, но и окружающих в радиусе до двух метров независимо от высоты детонации. На этой фотографии вы видите результат: полная потеря зрения, поражение лица и груди мелкой пластиковой стружкой. Наши спецы наблюдали момент детонации и оказали немедленную и высококвалифицированную помощь пострадавшей. Это – девочка, – Папа указал на фотографию, изображавшую голову, местами совершенно лишенную волос и покрытую шрамами самой разнообразной формы и размеров. – Пять лет, – уточнил он, заглянув в шпаргалку. – Как видите, даже вовремя оказанная помощь не может снизить положительного эффекта изделия.

– Спасибо, – воспользовавшись паузой, перебил Папу председательствующий. – Вопросы? – Он привычно обвел глазами аудиторию.

– Товарищ полковник, – обратилась к нему дама, – все ясно. Предлагаю подписать в серию.

– Не спешите, не спешите, для протокола… – механически пробурчал товарищ полковник в штатском.

– Скажите, – с готовностью откликнулась дама, но уже обращаясь к Папе, – скажите, какие критерии были положены в основу расчета высоты… э-э-э… срабатывания…

– У нас были статистические данные роста по возрастам, регионам, в зависимости от пола…

– Но, – возразила дама, – там уже десять лет идет война, следовательно, можно ожидать значительных отклонений в статистике ввиду стресса, недоедания… Как раз в пределах интересующего нас контингента.

Папа не смутился:

– Мы консультировались с медициной. Отклонения находятся в пределах среднестатистического разброса, а коэффициент корреляции Пирсона…

– Спасибо, – в очередной раз перебил Папу штатский полковник, – спасибо. Еще вопросы? В заключение еще один момент. «Экономика должна быть экономной», как вы все хорошо знаете. Это сегодня касается и нас. Так вот, творческому коллективу под руководством Валентина Владимировича удалось заменой металлов на пластик снизить стоимость изделия на 8%! Кроме того, использование пластиковой стружки в качестве поражающего фактора затрудняет поиск и удаление ее из раны, вызывает осложнения и воспалительные процессы – это нам медицина уже подтвердила. Итак – единогласно?

В тот вечер счастливый Папа рассказывал за праздничным столом Маме и дяде Сереже, который не был приглашен на заседание приемной комиссии, о той горе совершенно невообразимых размеров, что свалилась с его плеч. Машенька играла новым зайчиком и удивлялась Папиным словам – она никакой горы на его плечах никогда не видела. «Очевидно, – решила она, – Папа взваливал эту «гору» на плечи, идя на работу.»

 

Ирина Бирна,                                                                                                                Neustadt, 10.05.16

(Послесловие следует)

Папа Русская сказка

«How can I save my little boy

<…>

What might save us, me and you

Is if the Russians love their children too»

«Russians», Sting[1]

I

 

Жил-был Папа. Детки уже догадались, конечно, что раз Папа был-жил, то и Мама жила-была где-то совсем рядом. И правильно: жили-были Папа-Мама в Москве, на улице Героев, в высотном доме, в собственной трех-комнатной квартире. Жили-поживали, добра наживали. И была у них дочь Машенька. Папа в ней души не чаял, Мама, та вообще нарадоваться не могла; родственники, соседи, друзья и просто знакомые – а иногда и вовсе незнакомые! – редко могли подавить улыбку и сдержать руку, чтобы не погладить шелковистую белоснежную головку, где под челочкой сверкали два озорных, озерной голубизны глазенка, меряющие удивленно раскинувшийся перед ними мир. Так росла она полевым цветочком: беззаботно и вольготно. И не было на свете ребенка счастливее нашей Машеньки. Я чувствую уже холодный скепсис некоторых бабушек, читающих эти строки: ну, так-таки и не было! Да, говорю я, и повторяю: не было! Потому что ко всему тому, что красит мир вокруг пяти, шести летнего ребенка, Машенька наша была счастливой обладательницей Папы. Не спешите, не спешите. Сейчас объясню.

Был Папа у Машеньки особый. Не просто самый молодой, самый красивый, самый смелый, самый сильный, самый умный, самый добрый и вообще – самый Папа, и не потому, что любили его все, даже соседи по лестничной клетке и бабушка, Мамина мама; и не потому, что был он мастером на всякие выдумки, сочинял истории и даже стихи; и, если вы думаете, что самым-самым был он потому, что знал «Песню паровоза», то и здесь вы не угадали. Нет, главным его достоинством в глазах Машеньки было то, что был он сам сказочником! Волшебником.

Папа делал игрушки. У него такая работа была. И время от времени, но почти каждую неделю, приносил он домой какую-нибудь новую игрушку. То есть, игрушки, строго говоря, не каждую неделю новые – с такой скоростью даже волшебники игрушек не придумают, не то что кандидат технических наук в КБ игрушечной фабрики! Нет, это были модификации, образцы различных моделей игрушек, придуманных Папой, его другом дядей Сережей и их загадочными коллегами из конструкторского бюро. Но Машенька всего этого не знала и, признаюсь, знать не хотела: для нее каждая игрушка была новой, оригинальной и загадочной.

Игрушки были разные: яркие, пушистые зайчики, птички, машинки легковые и грузовички, трактора, самолеты.., а еще были авторучки, зажигалки, разные коробочки с секретными кнопочками, открывающими крышечки на пружинках… Пружинки, впрочем были во всех предметах, поэтому все они – и коробочки, и авторучки, не говоря уже о зайчиках и ежиках – все они отпрыгивали на скрытых своих пружинках от Машеньки как только она пыталась поднять их с пола. Папа и Мама весело хохотали, видя растерянность дочери. Потом Папа брал игрушку в руки, совал тоненькую отверточку в крохотную дырочку и насвистывая, подкручивал что-то. Игрушка после этого продолжала прыгать, но уже недалеко, и Папа предлагал теперь какую-нибудь игру, ну, например, кто из них устроит так, чтобы прыгнула игрушка в цель. Он ставил тарелку на ковер и начинать всегда должна была Мама. Мама, конечно, долго отнекивалась и кокетничала, иногда даже отказывалась вовсе, говорила, что пора ужин готовить. А Папа с Машенькой занимались поиском исходной позиции, откуда игрушка прыгала прямо в тарелку, и приготовление ужина сопровождал их заливистый хохот и споры. Потом Машенька шла помогать Маме накрывать стол, а Папа зачем-то замерял расстояние между исходной позицией и тарелкой, в которую прыгала игрушка, и записывал в свой блокнот, чертил какие-то схемы, расставлял какие-то знаки, часто – вопросительные.

Иногда условия игры менялись: Папа с Машенькой подвешивали разноцветные кусочки бумаги на разной высоте и смотрели, у кого игрушка выше подпрыгнет.

На следующий день игрушка исчезала. Сперва Машенька искала ее, думала, что потеряла где-то вчера вечером, но потом Мама объяснила ей, что игрушка сломалась и Папа унес ее на работу. Там ее подправят, подкрутят и вечером он принесет ее назад. Иногда Мама ошибалась и Папа приходил без игрушки, а в другие дни приносил новую.

Папа очень любил свою работу, часто задерживался и тогда Машенька с Мамой ужинали одни, и после ужина заботливо откладывали папину порцию и оставляли его прибор на столе. Машенька всегда грустила такими вечерами, потому что никогда не знала, вернется ли Папа во время, то есть к той минуте, когда Мама выключит телевизор с последними словами песенки из «Вечерней сказки» и скажет: «Машенька, пора бай-бай!» А это значило, что спать придется отправляться без Папиной сказки, без песенки и без новой игрушки.

Папа очень любил свою работу. Начальник Папин его ценил, часто звонил домой и спрашивал что-то непонятное, и Папа иногда часами объяснял и спорил с Аркадием Семеновичем и сгоряча называл его «товарищем полковником», после чего бледнел и извинялся: «Сорвалось, знаете… простите». Аркадий, этот самый, Семенович, представлялся Машеньке таким старым, круглым, лысым и почему-то крайне жадным. Папа с Аркадием Семеновичем часто уезжали в командировки, чаще всего в какой-то город, «Полигон», или что-то в этом роде.

Когда у Папы загадочная тетя по имени Комиссия принимала очередную игрушку, дома был небольшой пир: приходил дядя Сережа, Мама накрывала стол, хлопало весело шампанское. За столом, впрочем, было скучно: дядя Сережа постоянно изображал эту самую загадочную Комиссию и говорил то шепеляво, то с присвистом, а то и никак не мог откашляться и только перебивал сам себя, и все за столом смеялись. Смеялась даже Машенька, но и скучала – тоже. Она не понимала, о чем говорил дядя Сережа, просто голос его всегда был смешон, и гримасы уморительны, а главное – смеялись Мама и Папа, и Машенька думала, если она не будет смеяться, то огорчит родителей. Но и это не спасало – она быстро теряла интерес, голос дяди Сережи переставал смешить и Машенька уходила в спальню, где ее ждала новая игрушка, «прото-что-то» той самой игрушки, которая сегодня «пошла в серию». Как и каждый ребенок ее возраста, Машенька могла повторить некоторые слова, совершенно не понимая их значения, и это «прото-что-то» вместе с «комиссией», «серией» и прочими словами часто звучало еще из кухни или гостиной, где остались взрослые:

– А я так посмотрел на него и говорю, – слышался бас дяди Сережи, – прототип мы отправляли в вашу лабораторию, и не наша вина в том, что размеры…

Кому это все интересно, когда вот он, очередной зайчик, прыгает, почти в Машенькин рост и опускается в подставленные ладошки!

 

II

 

Однажды Папа даже спас кошку. Вернее – котенка. Дело было так. Вся семья направлялась в гости, на день рождения. Проходили через сквер и увидели людей, окруживших дерево и, задрав головы и указательные пальцы, толковавших о чем-то. Мама-Папа-Маша приблизились и услышали громкое, раздирающее мяуканье: на ветке, так высоко, что Машеньке пришлось даже прогнуться назад, задирая голову, сидел маленький-маленький, пушистенький-пушистенький котеночек. Он впился коготками в кору, глядел круглыми глазенками вниз, на собравшихся зевак и плакал. Толпа внизу волновалась, из нее слышались предположения и предложения:

– От собаки спасался…

– Да нет, я же видела, вот тут на скамеечке сидела… он за птичкой полез…

– Мальчишки загнали, вот из того дома…

– В милицию позвонить…

– Да при чем тут милиция?! Ну, бабы!.. Пожарников надо звать…

– Во дает: так они тебе и приедут за кошечкой! А вдруг настоящий пожар и люди гореть будут, а? А они здесь, с твоей кошечкой…

Короче – разные были мнения, а Папа, вежливо раздвинул стоящих, подошел к дереву, задрал голову…

– Ты куда?! Ты на себя посмотри: новые туфли, костюм… нас же люди ждут!

Папа оглянулся на Маму и принялся стаскивать новые туфли. В них потом были уложены и новые носки, а босой Папа подпрыгнул, ухватился за ветку, подтянулся, побежал босыми ступнями по стволу, помогая рукам, и ловко уселся на ветку, подмигнул вниз Маме и Машеньке и перебрался выше.

Котенок, увидев приближающегося Папу, заскулил жалобно, но на всякий случай несколько раз ударил протянутую руку коготками. Папа руки не отдернул, взял хулигана за загривок и сунул под новый пиджак.

Внизу все обступили Папу и галдели, и галдели, и галдели, а Машенька как взяла в руки пушистый комочек, так и расстаться с ним уже не могла.

А Мама сказала нетерпеливо:

– Это кошка бродячая, у нее глисты, токсоплазмы и может даже лишай! Опусти ее сейчас же на землю!

Понятное дело, кошку с такими характеристиками в дом не принесешь, тут и упрашивать бесполезно. Достался котенок какой-то бабушке, которая уложила его в кошелку и ушла. А Машенька прогрустила весь вечер и спать легла тихо-претихо.

На следующий день Папа принес с работы не игрушку, а большую, красивую коробку. Машенька открыла ее и взвизгнула от радости: из коробки выскочил маленький котенок! Он отпрыгнул на шаг и выгнул дугой спину, задрал хвост и даже зашипел. Но Машенька мало обращала внимания на его агрессивность: она подхватила его, прижала к щеке и закружилась по комнате.

В соседней комнате тем временем Папа убеждал Маму. Оттуда слышались непонятные слова: «любовь», «уважение к слабому», «гуманизм», «сердечность», «доброта». Мама возражала в основном латынью и постепенно сдавалась.

Окончание следует

 

[1][1] «Как я могу защитить моего маленького мальчика <…>

Что может спасти нас – тебя и меня

Это надежда на то, что русские тоже любят своих детей»

«Русские», Стинг