Мирозлюбие России (3)

дорогие читатели, к сожалению я не нашла, как исправить нумерацию ссылок на источники. в оригинале нумерация продолжается и первый источник – 26. пожалуйста, учтите!

Росію можно здолати лише правдою

і пропозицією вищої справедливості,

ніж та, що їй зараз пропонує її влада.[1]

Сергій Дацюк, філософ

 

В словах Бог и религия вижу тьму,

мрак, цепи и кнут.

Белинский в письме Герцену

 

Речь в этой части работы пойдет не о мужеложестве, педофилии, крышевании мафии, участии в различных областях бизнесса, по большей мере нелегального, контрабанде сигарет и алкоголя, не о торговле в храмах фальшивыми золотыми крестиками, не том, какой процент «подъема» дает простая свечка, и даже не об активном участии церкви в войне России против Украины[2], превращению церквей московского «патриархата» в склады оружия, гнойники имперского мракобесия, объявлению войны «священной» – все эти стороны пестрой активности московского православия читатель легко найдет в интернете, новостях независимых информационных агенств. Нет, здесь мы будем искать ответы на вопросы: «Как так сложилось, что церковь московская превратилась в отдел имперской канцелярии, ответственный за моральное порабощение народа?» «Почему русская церковь не может быть иной?» «Была ли у нее историческая альтернатива?» И, наконец, «Есть ли принципиальное различие между московской версией «православия» и обыкновенным фашизмом?»

Сделаем это, как обычно, опираясь на общедоступную информацию, в основном на деяния трех «светочей», трех «святых» нашей церкви.

 

vii. В компании трех «святых» к истокам русского православия

 

Каков поп, таков приход

Народная мудрость

 

В предыдущей главе мы рассмотрели двух «китов», на которых в значительной мере покоится историческая сказка России, людей, деяния и личности которых до сих пор служат примерами политической и военной «мудрости», личного «мужества» и «гражданской позиции» для грядущих поколений; сейчас пойдет речь о трех «китах», держащих на своих мощах мораль и совесть империи.

Нигде более не проявилась так выпукло, так ярко и четко тенденция «укорачивания» истории, как в случае с русской православной церковью. Все знают доподлинно и точно, что при коммунистах церковь московская была ничем иным, как отделом КГБ и повторяют эту, ставшую от ежедневного употребления тоньше ветошки, истину в каком-то мазохистском экстазе, словно заклинание, с упорством, которое невольно вынуждает людей нейтральных и далеких от церковных песнопений, приплясываний и выклянчивания вечной жизни, заподозрить нечто более значительное, нечто, что империи необходимо в любом случае скрыть от публики. А фокус прост: перерождение церкви из организации культовой в политическую и экономическую («прогиб церкви под власть» [26]) берет свое начало не в 17-м году ХХ века, а в первой половине XIII от рождества Христова. К тому моменту, когда московская православная церковь стала отделом ЧК, у нее уже был семивековой опыт интриг, предательства, наушничества; к тому времени она уже побывала сотрудницей Тайного приказа, Охранного отделения и других наблюдающих и охраняющих органов империи. История русской «церкви» по глубине равна истории империи. Они всегда шли рука об руку по трупам народным совершенно не делая различия между приверженцами той или иной процедуры отнятия последних, кровно заработанных народных грошей. Разницы принципиальной между империей и ее церковью нет. Разница покоится в центрах тяжести проводимой политики, в ответственности за части тела народного. Имперский центр тяжести лежит в военной, полицейской и шпионской силе, прямом насилии и пролитии физической – т.е. реальной и ощутимой, – крови; пропаганда играет роль важную, но не решающую – это вроде словесного и визуального прикрытия проводимой порки непокорного населения, дымовой завесы готовящейся экзекуции одного из «своих» народов или какого-нибудь соседа-счастливца, на имущество которого положила Москва глаз, или, наконец, арт-подготовка уже созревшего плана новых экспансий, «освобождений» и «поддержек». Другими словами, империя заботится о теле и мозгах народных. Церковь, начинает там, где империя заканчивает: бубнами, кадилами и завываниями на древнеславянском, она убирает с имперской дороги последние, теоритически возможные очаги сопротивления предстоящему аутодафе; она отвечает за то, чтобы народ не кричал и не плакал, когда его начнут резать на кусочки для имперской кухни. «Бог терпел и нам велел» – этот лозунг – философско-историческая основа русского православия. Церковь московская совершает насилие над душой (совестью) народной и проливает кровь не прямо, не физически (хотя и это бывает), но опосредованно, духовно. И самый главный вопрос здесь: что страшнее – прямое насилие или опосредованное, выраженное в оправдании и «духовном» обосновании первого, в лишении народа моральной и духовной возможности сопротивляться избиению и уничтожению?

 

Я, отправляясь с вами, дорогие читатели, в волнующее путешествие к истокам русского православия, беру с собой не много – лишь самое необходимое, – запомнить вам это будет совсем легко. Я упакую в багаж тот исторически доказанный факт, что никакого «татаро-монгольского ига» никогда и нигде не было. Монголы вообще никогда своих степей и табунов не покидали, армии не имели и всё их представление о богатстве и могуществе ограничивалось достаточным количеством кумыса; татары выступали наемной силой на стороне то одного, то другого русского князя, воевавшего против соседа. Причем татары эти были массой неоднородной, разноплеменной, не знавшей государственной организации, «вертикали власти» и иного подчинения, как прямого и личного, т.е. ближайшему старейшине племени. Эти свободные кочевые народы воевали на стороне того, кто больше заплатит, не редко – друг против друга, поддерживая разных враждовавших князей (см., например, Куликовскую битву). И знаменитая «дань» татарам была ни чем иным, как военным сбором родному князю на содержание наемников. Случалось, конечно, что по тем или иным причинам, оплата поступала не вовремя и тогда татары шли собирать ее сами, давая понять князю, что за нарушение данного им слова, отвечать придется по всей строгости законов.

И еще одно краткое замечание: характеристики трех наших проводников к истокам православия представлены ниже не хронологически, но по степени убывания известности или, если хотите, «величия»: Сергий – личность, известная во всех уголках земли Русской, выражаясь языком современных кремлевских политиков, «святой в законе»; круг знакомых с Алексием уже значительно уже, его, в лучшем случае, можно отнести к «крутым», а о Стефане, рискну предположить, слышали очень и очень немногие. Я, во всяком случае должна признаться, что услышала это «великое» имя лишь теперь, во время работы с широко цитируемой ниже статьей господина Ключевского. Надеюсь из изложенного ниже, читатель и сам составит мнение о том, почему возникло это неравенство в памяти народной.

 

Сергий Радонежский

 

Сперва слово русскому «историку».

«Есть имена, которые носили исторические люди, жившие в известное время, делавшие исторически известное жизненное дело, но имена, которые уже утратили хронологическое значение, выступили из границ времени, когда жили их носители. Это потому, что дело, сделанное таким человеком, по своему значению так далеко выходило за пределы своего века, своим благотворным действием так глубоко захватило жизнь дальнейших поколений, что с лица, его сделавшего, в сознании этих поколений постепенно спадало все временное и местное, и оно из исторического деятеля превратилось в народную идею, а самое дело его из исторического факта стало практической заповедью, заветом, тем, что мы привыкли называть идеалом. Такие люди становятся для грядущих поколений не просто великими покойниками, а вечными их спутниками, даже путеводителями, и целые века благоговейно твердят их дорогие имена не столько для того, чтобы благодарно почтить их память, сколько для того, чтобы самим не забыть правила, ими завещанного. Таково имя преподобного Сергия; это не только назидательная, отрадная страница нашей истории, но и светлая черта нашего нравственного народного содержания.» [27]

Как видите, дорогие читатели, дело не о простом покойнике, обычной исторической личности, но о «путеводителе», «вечном спутнике», «отрадной странице нашей истории»… «майского дня» и «именин сердца» не хватает, не находите?

Чтож такого совершил этот «путеводитель»? Как стал «народной идеей»? Вопросы, согласитесь, принципиально важные – ведь любой поводырь ведет слепцов туда, куда влекут его собственные моральные установки и ориентиры. Прежде, чем ответить на вопрос, давайте рассмотрим, кем было это самое «дорогое имя»?

Рождался Варфоломей Кириллович (фамилия утеряна) долго, целых восемь лет – между 3 мая 1314 и каким-то мая 1322 года в семье боярина. Для меня здесь уже много интересного. Как могла быть утеряна фамилия боярина? Откуда эта истинно русская щедрость в датах рождения? Дело в том, что никаких письменных документов после «святого» не осталось, едиственный документ, дошедший до нас, это жизнеописание Сергия (имя, принятое Варфоломеем при постриге) его подчиненным, Епифанием «премудрым» – так в те времена отличали полуграмотных дьячков, которые на фоне общего уровня образования князей, бояр и будущих «святых», выглядели светочами науки. Епифаний же по праву назывался «премудрым»: он, по словам очевидцев, «прекрасно знал Псалтирь, Новый завет и ряд книг Ветхого завета <…>» и даже «в какой-то мере выучил греческий язык» [28], – «Чего ж вам боле? Свет решил, что он умен и очень мил». Иначе выражаясь, наш «премудрый» обладал интеллектуальным уровенем, до которого сам Варфоломей-Сергий никак не дотягивал: до сих пор неизвестно, одолел ли он грамоту, но известно, напротив, что был ленив и бестолков, регулярно подвергался порке за нерадение в науках и постоянно «со слезами молился Богу» прося его помочь осилить проклятую грамоту. Избежать порки пытался, как и все известные лентяи, прибегая к дешевым трюкам, подхлестывая свою фантазию: придумывал «чудеса» и встречи с разными представителями, послами Христа. Совершенно ясно, что ни «святой», ни «премудрый» его биограф, в ладах с календарем быть не могли, отсюда и щедрость предлагаемых дат рождения. И еще понятно, что никаких иных источников информации у «биографа» не было и быть не могло кроме росказней самого «святого». Отсюда понятна и утерянная фамилия: скрывать ее будущий «святой» имел все основания даже на смертном одре, как станет понятным из нижеследующего.

Отец будущего «святого» был ростовским боярином. Разорился на частых путешествиях в Орду с князем Ростовским и приемах дорогих ордынских гостей у себя дома. История нам известная: «Давал три бала ежегодно и промотался наконец.» Доканало боярина-папу «великое нашествие татар, во главе с Федорчуком Туралыком, и после него год продолжалось насилие, потому что княжение великое досталось князю великому Ивану Даниловичу, и княжение Ростовское также отошло к Москве». Несладко пришлось «городу Ростову, а особенно князьям ростовским, так как отнята была у них власть, и княжество, и имущество, и честь, и слава, и все прочее отошло к Москве». Назначение и приезд в Ростов московского воеводы Василия сопровождался насилием и многочисленными злоупотреблениями москвичей.» Замечательное место! «Великое нашествие татар» заканчивается тем, что «княжение Ростовское <…> отошло к Москве»!

Боярин поступает в этой критической ситуации мудро: спасает себя и семью от «злоупотреблений москвичей» в самой Московии, в городе Радонеже.

Теперь давайте немного погрузимся в пучины психологии. Разоренный Москвой боярин находит укрытие в той самой Москве. Что происходи в его душе? Какие мысли, чаяния, инстинкты и страсти руководят им? Что влияет на принятие решения, которое принимают раз в жизни? Страх? Безусловно. Но давайте вернемся назад, к скупому описанию истории его разорения. Он неоднократно с князем Ростовским бывал в Орде. Ездили туда не в отпуск и не на шашлыки. Ехали к союзникам, к противникам, к хозяевам судьбы – как на то время стояли стрелки рока. В любом случае, – готовя ли новую войну против соседа и стремясь заполучить татар в союзники, собирая ли посольство после доноса князя-соседа, или, самое старашное, неся татарам покоянную голову и дары после неудачной попытки сопротивления – в любом случае собираясь в Орду, знал князь, что едет, возможно, последний раз и брал с собой людей надежных, мудрых, изощренных в политике и дипломатии; людей, способных на оригинальное, спонтанное решение в новой, неожиданной обстановке; людей, от которых зависила его жизнь. Таким должен был быть и боярин Кирилл, отец Варфоломеев. Следовательно, принимая решение предать своего князя и податься служить его врагу и победителю, должен был боярин руководствоваться опытом, знаниями, мудростью, хитростью, хотя, повторюсь, и страх играл не последнюю роль. Выбор у Кирилла был: он мог податься в еще свободные Рязань, Новгород, Киев, Чернигов, Тверь.., но выбирает он Москву. И здесь, в выборе конечной цели путешествия, видна хитрость и опыт дипломата. Очевидно уже тогда, в XIV веке понял боярин, что Москва – та сила, которая рано или поздно, не брезгуя никакими методами, подомнет под себя всю северную и восточную Русь. Возможно даже, обсуждали они с князем ростовским подобную альтернативу и искали ей противовес, зачем и ездили к татарам, но Москва в который раз опередила. Поддерживает меня и «историк» Ключевский: «В то же время (когда свирепствовали по Руси «монголы», в поисках замены кумысу – прим. мое – иб) московские князьки, братья Юрий и этот самый Иван Калита, без оглядки и раздумья, пуская против врагов все доступные средства, ставя в игру все, что могли поставить, вступили в борьбу со старшими и сильнейшими князьями за первенство, за старшее Владимирское княжение, и при содействии самой Орды отбили его у соперников.» Воля ваша, но я ничего не поняла: по Руси свирепствуют «монголы», а московских князьков есть другие «враги», у которых они, «при содействии Орды» отбирают Владимирское княжество! Я не поняла, а мудрый Кирилл понял.

Боярин – не крестьянин, он и разорившийся принадлежит к классу избранных, людей на виду. Какие у него были возможности при новом хозяине, князе Московском? Первое – устроится на государственную службу (помните, он разорен?) и тихо готовить сопротивление завоевателям, вести двойную жизнь, стараясь нагадить новому хозяину, лишившему его всего состояния и будущего его сыновей. О подобной версии развития событий нам ничего не известно. Если бы подобное сопротивление существовало, о нем наверняка остались бы письменные свидетельства. Второе – устроиться на государственную службу и выполнять ее ревностно и искренне, со всем рвением коллаборациониста, желающего прислужиться новому хозяину. Ведь за такими особами следили во все века исключительно внимательно и казнили за малейшее подозрение в нелояльности. Третье – сидеть тихо во славном городе Радонеже и не высовываться, надеясь на чудо, на то, что забудется его ростовское прошлое, близость бывшему князю и бесконечные поезки в Орду. Совершенно исключено: боярин, как я уже упоминала выше, не крестьянин – за ним потянулись не только три сына да жена, но и холопы, рабы, скот и вся уцелевшая и неразворованная москвичами утварь. С таким багажом не спрячешься, не пересидишь. Итак, в активе остается вариант второй: верная и преданная служба новому хозяину. Совершенно не подлежит сомнению, что мудрость свою жизненную, страх тяжелый и липкий, пропитавший его до костного мозга, старый Кирилл передал сыновьям. Сыновья пережили разграбление Ростова Москвой в розовые годы детства и страх отцовский утратил в их душах остроту и запах крови, оставив лишь собачью преданность выслуживаться перед силой. По этому принципу и построил свою карьеру будущий «святой».

«Но во всех русских нервах еще до боли живо было впечатление ужаса, произведенного этим всенародным бедствием и постоянно подновлявшегося многократными местными нашествиями москалей. Это было одно из тех народных бедствий, которые приносят не только материальное, но и нравственное разорение, надолго повергая народ в мертвенное оцепенение. Люди беспомощно опускали руки, умы теряли всякую бодрость и упругость и безнадежно отдавались своему прискорбному положению, не находя и не ища никакого выхода. Что еще хуже, ужасом отцов, переживших бурю, заражались дети, родившиеся после нее. Мать пугала непокойного ребенка лихим москалем; услышав это злое слово, взрослые растерянно бросались бежать, сами не зная куда.» Это цитата из того же Ключевского, в которой, принимая во внимание историческую реальность, «татары» заменены мною настоящими виновниками кровопролития – «москалями». В такой редакции цитата позволяет понять движущие стимулы деятельности не только нашего «святого», и тысяч других коллаборационистов. «<…> именно пришлое боярство, <…> верой и правдой служило московскому князю, борясь за упрочение и расширение Московского княжества.» [29] А что ему, пришлому, повисшему на волоске княжеской милости, оставалось? – спросим автора. – Как выслужиться и выжить? Как детей сохранить? Вот почему монах Сергий ревностно служит Москве, трудится, «стремясь создать и укрепить Московское государство <…>» (там же, с. 207)

Как и положено монаху, работал Сергий словом. Тихо и кротко, фразами простыми и доступными, «как из хорошего инструмента» извлекал он из душ княжеских «лучшие чувства». И отправлял князей этих прямёхонько в пасть князей московских. Это «историками» называется «миротворческой деятельностью». Так уговорил он подчиниться Москве ростовского князя (1356 г.), нижегородского (1365 г.), чем способствовал их объединению против князей новгородских, что в конечном итоге и привело к Куликовской битве (1380 г.) Самую большую гнусность сотворил «святой» с князем рязанским Олегом Ивановичем, заслужившим характеристику «самого упрямого русского человека XIV века». Несмотря на победу над новгородцами, Москва значительно уступала в силе Рязани и вполне обоснованно опасалась возможной расплаты за свои интриги и шашни с татарами против князей русских. Рязань следовало нейтрализовать, в идеальном случае – «освободить», но на историческом пути сидел камнем «самый упрямый». Возможно, был он самым мудрым из тогдашних князей и видел насквозь интриги Дмитрия Донского? Этого мы не знаем, но знаем, что ни в какие союзы не вступал, ни на какие обещания не реагировал, чем и заслужил почетную приставку «Упрямый». Тогда послал Донской Радонежского. Тот, «умилив его (Олега Ивановича Рязанского – иб) тихими и кроткими речами и благоуветливыми глаголами», уговорил князя не только войны против Москвы не начинать, но и женить сына на дочери Донского (1485 г.) [29] Так элегантно, без единой капли пролитой крови, избавил «святой» Московию от очень опасного противника и увеличил ее территорию более чем вдвое.

Для того, чтобы оценить вклад «святого» в историю порабощения народов, достаточно представить, что некому было бы уговаривать князей перед Куликовской битвой или никто не смог бы ублажить «Упрямого» Олега фиктивным браком сына. И в первом, и во втором случае, Московия осталась бы тем, чем была – протухшей, болотной окраиной, а русские княжества оставались бы на прямой исторической европейской дороге; гражданская война, развязанная Невским, закончилась бы сама собою… Впрочем, мы размечтались. У Москвы был Сергий и история пошла по иному пути.

Заканчивая коротенькую характеристику нашего первого поводыря, отметим, что «святость» его – факт не церковный, а политический. Великий князь Василий «Темный» (дед «первого легитимного наследника императоров Византии», – см. предыдущую статью) своей грамотой (1448 г.) назначил Сергия «святым». О причинах мы тоже уже упоминали, когда речь шла о «святости» Невского.

Против «причисления к лику» выступил по горячим следам Максим Грек (1470 – 1556) и напомнил, что Сергий, как и все московские святители «держали города, волости, сёла, собирали пошлины и оброки, имели богатства». [28] Но словам очевидца тогда не вняли.

 

Алексий Московский

 

Митрополи́т Алекси́й, как и Сергий, родился в широкий период между 1292 и 1305 годами и умер 12 февраля 1378 года; как и Сергий – сын боярина, фамилия которого, тут он отличается от монаха, сохранилась: Бяконт. Родители Алексия тоже были переселенцами – из Чернигова.

Личностью был, очевидно, цельной – ничего хорошего о нем в источниках не сыщешь – как стал на московскую службу, так бился до конца дней за укрепление Московии. Очень интересный момент его биографии: пользовался большим авторитетом и уважением в Орде. Это в той самой, ужасами которой пугает нас впечатлительный Ключевский. Для выпуклости этой характеристики, представьте себе Молотова, регулярно посещающего Берлин после 22 июня 1941 г., врачующего Еву Браун и пользующегося там «большой благосклонностью» [30]. Такое было не только возможно, но и широко практиковалось (за исключением, пожалуй, врачевания) до июня, когда СССР и Германия в союзе друг с другом делили Европу. Согласны?

Так же как и Сергий, давил он на князей всей мощью церковной пропаганды, не брезгуя ничем, вплодь до отлучения от церкви (князь Михаил Александрович Тверской и его епископ Василий), принуждая их подчиниться Москве. Проводя политику аннексии (он был фактическим регентом при трех московских князьях), не забывал и церковь: ввел в практику «скрепление митрополичьей печатью межгосударственных соглашений», т.е. закрепил за церковью эксклюзивное право на внешнюю политику. А вот это место из Википедии особенно хорошо: «В качестве церковного и государственного деятеля святитель Алексий стоял у истоков успешной борьбы Великого княжества Московского против ордынского ига. Лояльно относясь к верховной власти мусульманских правителей, он в то же время последовательно проводил политику, направленную на создание союза русских княжеств, могущего противостоять заметно ослабевшей во 2-й половине XIV Орде.

Впервые такой союз, включивший в себя и отдаленный Новгород, был испытан в совместном походе русских князей на Тверь в 1375; после заключения мирного договора с Москвой и признания главенства великого князя Димитрия Иоанновича к нему присоединилось и Тверское княжество.»

Итак, митрополит церкви, особа олицетворяющая Христа на земле, христову любовь, доготерпение, как сегодня выражаются – толерантность к чужим грехам, порокам и ошибкам, этот человек, «лояльно относился» к … так кем они были, эти несчастные татарские козлы отпущения – союзниками или поработителями?! Кем бы ни были, не о них речь, речь о «святом», о моральном ориентире нации, о христианине №1 Московии, который под личиной лояльности всю жизнь точил топор, всю жизнь носил его под рясой, а в душе – надежду вогнать этот топор в подходящий момент в спину союзников! И еще одно место из цитаты: слепил наш моральный светоч союз «включивший в себя и отдаленный Новгород», против татар, и пошел войной на … Тверь (очевидно отлучение от церкви действовало не всегда и некоторые князья и их народы сохраняли способность трезвой оценки происходящего). «Историк» умалчивает, участвовали ли татары на стороне православного «союза», задуманного против них, в походе на православную же Тверь или нет. Для нас здесь интересны еще и упоминание Новгорода и дата похода: спустя всего пять лет на Куликовом поле против бывших союзников новгородцев стоял уже иной московско-татарский союз. Правды исторической ради следует заметить, что этот новый союз лепил уже не Алексий, почивший за два года до Куликова поля, а его верный ученик и соратник Сергий.

Из всего того, что знаем мы о деяниях «святого», обвинения Ольгерда Литовского Алексия в том, что тот «благословляет москвичей на пролитие крови», освобождает от присяги литовских подданных, переходящих на сторону москвичей и вмешивается в дела чужих митрополий (1371 г.), не должны удивлять современного читателя: ничего нового в них нет, московская церковь продолжает строительство «русского мира» всеми описанными выше способами.

 

Стефан Пермский

 

Огнем, да кнутом, да висилицею хотят веру утвердить!

Которые-то апостолы научили так?

Аввакум

 

«В 1364 году великий князь Дмитрий Иванович Донской «взверже гнев» на Ростовского князя Константина и отнял у него Ростов и Устюг и «пермские месты устюгские». [31] В то же самое время, в местах тех пермских подвязался на ниве монашеской «молодой аскет», мечтавший «послужить миссионерскими трудами» на благо народа своего пермского: «обрусить» и «охристианить» его. Князю великому подбные колонизаторские проекты были по нраву и он выдал аскету охранную грамоту, т.е. бумагу, которую никто читать не мог и вооруженную охрану для придания веса писульке. Звали аскета и подвижника Стефан Пермский и было ему суждено завершить собою святую троицу: Алексий – Сергий – Стефан. «Ни одного из этих имен нельзя произнести, не вспомнив двух остальных. Эта присноблаженная троица ярким созвездием блещет в нашем XIV в., делая его зарей политического и нравственного возрождения Русской земли.» [28]

О том, как «возрождали нравственность земли Русской» первые два, к каким «высоконравственным» средствам прибегали, мы уже кратко рассмотрели. Повторяться, описывая деяния третьего из «созвездия» не было бы никакого смысла: ну еще какого-то простоватого князя вокруг пальца обвел, наобещал, наврал и заманил на плаху московскую, или от церкви отлучил (излишне впечатлительные, наивные и девственные князья в те времена несколько преувеличенно болезненно воспринимали эту процедуру, совсем как экзальтированные институтки. Лев Толстой, спустя какие-то 600 лет отнеся к ней гороздо взвешаннее и взглядов своих не поменял), или проделал еще что-нибудь из бездонного церковного запаса подлостей. Но, нет, Стефан, в отличии от подельников, был практиком, работал не с князьями – с народом, «глаголом жег сердца». Ну, а там где глагола не хватало или за недостаком времени, – жег тела огнем реальным. Если первые два были палачами-теоретиками, – обосновывали и оправдывали христианством и «братской любовью» массовые истребления народов, то Стефан был практиком и сам не чурался брать в руки топор, факел и прочие христианские инструменты убеждения. «<…> Стефан переносит свою деятельность к пермскому селению Йемдын, современная Усть-Вымь, где находилось крупнейшее языческое святилище. После его разрушения, здесь была сооружена первая в крае церковь, а позже — владычный городок с Михайло-Архангельским монастырём.» [31] Как видим, «просветитель» пошел не куда-нибудь, а в самое святое для народа место и, не мудрствуя лукаво, уничтожил его. Здесь нам опять понадобятся азы психологии и немного логики, потому что «анналы» российские отмалчиваются, слегка розовея щечками. Как вы думаете, встал народ на защиту своей святыни или сразу проникся «словом христовым»? Предал веру предков, традиции, обычаи, услышав болтавню проходимца? О том, что сопротивление было, стыдливо тупя глазки признают и русские «историки»: «Пам (был такой трезвый сотник – иб) агитировал зырян: «Не слушайте Стефана, который пришел от Москвы. А от Москвы может ли добро придти? Не оттуда ли к нам тягости приходят, дани тяжкие и насилие, тиуны[3], и доводчики[4], и приставы?» Ох, как прав был этот самый сотник Пам! И уверена я – было сопротивление, были восстания, была кровь, ибо никогда этого не было в истории миссионерства, чтобы народ без боя сдал свою религию, отказался от своей истории и памяти. Переход этот был во все века кровавым и мучительным.– иначе не понадобилась бы Стефану «охранная грамота» и отряды карателей Дмитрия Донского.

Дмитрий не только «охранной грамотой» и соответсвующими войсками поддержал стефаново подвижничество, он и денег не жалел: «жалованием князя великого Дмитрия Ивановича и бояр его почал строити святые церкви и монастыри» <…> «кумирници пермскии поганые, истуканные, изваянные, издолбленные боги их в конец сокрушил, раскопал, огнем пожегл, топором посекл, сокрушал обухом, испепелил без остатку…» [31] Хорош гусь (т.е. святой), нечего сказать!

Википедия так подводит итог деятельности «святого» аскета: «Деятельность Стефана Пермского способствовала включению пермских земель в состав Великого княжества Московского. <…> Стефан первым обозначил и обосновал движение русской цивилизации на восток, <…> Стефан Пермский считается первым русским продолжателем христианской апостольской просветительской традиции во всем её объёме (т.е. с топорами, сжиганием целых сел со всеми жителями и т.д. – иб). В результате его деятельности Московская Русь стала полиэтнической христианской страной, включающей в себя разные полноправные (в религиозном плане) народы», а Ключевский добавляет от себя: «Так церковная иерархия благословила <…> приобщение восточноевропейских и азиатских инородцев к русской Церкви и народности посредством христианской проповеди». Помните, выше я цитировала стефановы «проповеди»: «<…> сокрушил, раскопал, огнем пожегл, топором посекл, сокрушал обухом, испепелил без остатку…» – более чем достаточно для того, чтоб «святым» в Московии прослыть.

Стефановские «проповеди» методами ничем не отличались от общепринятых в практике московского православия: «С 13 века новгородские князья насилием прокладывали путь православию. В Вятском крае христианство „прививалось“ огнём и мечом. Грамота 1452 года митрополита Ионы вятскому духовенству рассказывает, как христианство насаждалось среди нерусских народов. Священники перемучили и переморили многих людей, в воду „пометали“, сжигали в избах – мужчин, старцев и малых детей, выжигали глаза, младенцев сажали на кол и умерщвляли. Как тогда, так и вся последующая история РПЦ показывает, что насилие – часть русского „миссионерства“. Так было при взятии Казани и насильственного крещения татар, при обращении в православие народов Поволжья, Урала, Сибири и Дальнего Востока.» [32]

 

Итак, пора суммировать.

Всех трех «святых» объединяет немосковское происхождение [27], т.е. мы имеем дело с коллаборационистами, сыновьями коллаборационистов. Движущие силы, источник энергии и мотивацию – скорее – фанатизм деяний коллаборационистов, рассмотрели мы вкратце выше, когда говорили об армии и гражданской войне. Отметим лишь в их оправдание, что кроме собачей преданности новым хозяевам, судьба им выбора не оставила. Ничего иного, кроме борьбы за укрепление и расширение Московии, им не оставалось. Сергий прекрасно понимал: одержи победу над Москвой Ростов, – и бывшему ростовчанину, отец которого предал своего князя, не миновать кола; не спас бы его ни морастыть, ни ханжеские словеса. Этот же не совсем подходящий, тем не менее широко во времена оны распространенный предмет мебели для сидения, гарантирован был и Алексию, приди в Москву войска черниговские. Ну а Стефан наслаждался бы святой беседой с «широко образованным» Сергием на соседнем ростовском сидалище.

Мне возразят: а католики, что – лучше? Как они миссионерствовали, а? А я потру руки, потому что выше сама упомянула «иных миссионеров», стало быть, спровоцировала возражение. А раз так, раз – сама, значит и ответ у меня припасен и важно мне было, чтобы именно кто-то мне возразил, а не сама я с моим ответом в душу читальскую лезла.

Да, было! Да, было страшно, грязно и кроваво… Но!

И здесь мы подходим к самому важному пункту нашей беседы. Возрождение принесло Европе не только новое искусство, литературу, театр, не только обновило культуру, мораль, не только дало новый фундамент – новые производственные отношения (капитализм), оно дало человечеству Реформацию. Это Реформация спасла Европу; это Реформация показала католицизму, что возможна другая мораль, кроме инквизиции, что возможна иная дорога, кроме насилия, стяжательства, лживой «святости». Да, возразят мне знатоки и эксперты, но Лютер сам был приверженцем инквизиции, костры пылали по Европе еще долгие годы после 1521-го. И здесь я соглашусь: Лютер был дитя своего времени, но с головой, торчащей высоко в будущих веках. Дело не в нем, как человеке с его слабостями и моральными веригами, а в том, что дал он человечеству Альтернативу. С того самого дня (17.04.1521 Reichstag zu Worms)[5], как сказал он своим судьям: «Я стою здесь, потому что не могу иначе. Боже, помоги мне», с того самого дня мир не мог быть уже прежним.

У Лютера было то, чего не хватило нашей «святой» троице – мужество. Мужество говорить правду в глаза власти, когда за спиной уже разжигали костер.

Результат его мужества – наша – западная – свобода сегодня.

Я живу достаточно долго в Германии, как я уже где-то упоминала, в полном немецком окружении. За эти годы мне приходилось десятки раз бывать по разным поводам (свадьбы, крестины, конфирмация, похороны и т.д.) в католических и протестантских церквях и ни разу, никто и никогда не совал мне в нос провяленных остатков какого-нибудь исторического убожества; никто и никогда не требовал от меня признавать его «подвиги», «деяния», «святость»; никто и никогда не пытался растолковать мне его значение в том или ином историческом событии. Никто и никогда даже не спросил меня, к какой церкви я принадлежу! Как и в случае с наукой историей, церковь здесь занимает строго определенное место в жизни человека и никакая торговля, экспорт, навязывание «святости» невозможны, даже разговоры на эту тему исключены. Вера здесь давно ушла из гостиных и сохранилась лишь душах тех, кто в ней нуждается, вера стала чем-то интимным, интимнее секса, потому что темы этой не касаются обычно даже супруги. Иногда, крайне, впрочем, редко, тиснет какая-нибудь газетенка напоминание о каком-нибудь «святом» или «полусвятом» в связи с какой-нибудь датой. На следующий же день вы не найдете ни одной газеты, не ответившей на публикацию иным, не клерикальным, но историческим портретом упомянутого покойника, портретом всесторонним и настолько ярким, что охота вспоминать его у адептов отпадает надолго. В этом отличие свободного мира от «русского». И это дал миру протестантизм: видя притягательную простоту и постоянно растущую популярность протестантизма, католики вынуждены были реформироваться, вынуждены были пересмотреть свои догмы, вынуждены были обозначить дистанцию между церковью и различными одиозными личностями, прикрывавшимися интересами ее, вынуждены были идти навстречу людям, вынуждены были покаятся во всем содеянном в обоих Америках, Африке, Австралии…

Повторяю: в этом заслуга одного человека – Лютера. Это результат его слов тогда, перед князьями и кайзером.

И результат деятельности нашей «святой троицы» сегодня у нас перед глазами: «русский мир», который почему-то надо навязывать, как и 800 лет назад, оружием – тогда колюще-режущим, сегодня – «калашниковыми» и «градами»; это – та «мораль» прислуживания, предательства, интриг, торгашества и т.д. (см. первый абзац статьи), прикрываемая клерикальными заклинаниями о «любви», «братстве», «всемирной скорби и заботе» КГБистов в рясах о всех славянах планеты, та мораль, у истоков которой стояли «святые» предатели-коллаборационисты – мораль мирозлюбия. Это стрелки-гиркины, михалковы, табаковы, ярмольники, лимоновы, дугины, прохановы и прочая, и прочая… Это и распухшие на немецких харчах, клянчущие социальную помощь, как их родина – технологии, «русские», тискающие здесь агитпроп в прославление «русского мира». И никакими патриотическими поцелуями вы не обратите этих исторических и современных жаб в сказочных принцев, как не сделаете из нынешних руководителей кремлевской церкви честных людей, не отмоете от крови «богоносных героев».

Итогом деятельности наших «святых» стала религия нетерпения, проповедованного внешнего аскетизма, постов, самоистязания, самоунижения, готовности ежесекундно отдать жизнь за интересы власти –

 

viii. Религия обыкновенного фашизма.

 

Всемирная любовь губительна, она знак дряхлости,

высшая ценность в христианстве не любовь, а сила

Константин Леонтьев

 

Еще менее, чем историческая наука, возможна свободная церковь империи времен гражданской войны. Если имперская «история» может позволить себе «ошибки» в описании прошлого, даже некоторую макдональдизированную «фронду», то это совершенно исключено для имперской религии. Религия работает с пушечным мясом, с теми, кто в любую секунду должен быть готов ринуться в пекло ради интересов кучки сатрапов, кормящих его «великорусскими» баснями. Церковь должна, наравне с пропагандой, но не повторяя ее и не копируя, убедить стадо в том, что жизнь – совершенно ненужная, пошлая вещь; что смысл ее в постах, молитвах, воздержании и прочем членовредительстве; что расстаться с этой жизнью ради имперских интересов – высший долг и конечная цель сапиенса-руса; что, наконец, духовные скрепы – самое питательное и полезное для здоровья народного. Церковь должна мобилизировать и фанатизировать народы, держать их в кулаке, готовом для удара.

«Агитация и пропаганда – то, чем иерархи РПЦ занимаются все последнее время <…> для протоиерея Всеволода (Чаплина) была создана новая структура РПЦ – Синодальный отдел по взаимодействию Церкви и общества. Новая структура по названию, по своей сути и деятельности весьма близка к тому, что когда-то называлось Отделом агитации и пропаганды ЦК КПСС. <…> Если просмотреть официальные комментарии пресс-службы РПЦ или иерархов за последние несколько лет, то видно, насколько близки позиции церкви и государства <…> Патриархия молчит по поводу нескрываемого участия своих священников в военных действиях, дозволения священниками странных обрядов, когда боевики заходят в храмы с оружием, а клирики благословляют их оружие.» [33] «Как и несколько поколений мирян, воспитанных в коммунистической идеологии, так и несколько поколений „верующих“ с трудом отличали действенность Библии от Устава КПСС. <…> в коммунистической интерпретации Библия не должна мешать КПСС, да и РПЦ стала частью идеологического аппарата. <…> Как отдельный обоз, вслед за российской армией шли священники, чтобы застолбить свое присутствие и объявить „нашим“ чужое.» [32] и еще немного: «Русская православная церковь <…>использовалась в политике непосредственно как идеологический инструмент. Под „за веру, царя и отечество“ гибли солдаты, а захваченные народы Сибири и Дальнего Востока насильно обращали в православие. Ими пополняли население, называя обращенных и ассимилированных прилагательным „русские“ – принадлежащие к „русскому миру“, проще говоря – рабы. [34]

 

Пожалуй не сыскать второго политического движения, которое в равной фашизму мере заряжено эмоционально и, как и следует невольно из эмоциональности подхода к любому явлению или человеку, не сопряжено с таким количеством легенд, искривлений и откровенной лжи. По моему, в мире существуют два фашизма – фашизм эмоциональный, тот, который «готов к услугам» и «стоит по стойке «смирно» перед пропагандой, и его серьезный брат, тот, очерченный, пусть и несколько размыто, научными определениями, предмет изучения философов, психологов, социологов, политологов.

К сожалению, исследователи всего мира увлеклись безоглядно изучением в основном и целом феномена немецкого фашизма. По краю богатых и глубоких, охватывающих все стороны общественной, экономической и политической жизни Германии исследований возникновения, становления и развития фашизма, проходит и исследование его итальянского старшего брата. Подобный подход понятен эмоционально: немецкий фашизм, в его высшей фазе – нацизме – принес миру теоритически обоснованную концепцию уничтожения народов, стоящих, по мнению творцов «теории», ниже развитой, «культурной и прогрессивной расы», исторически «неоправданно» занимающих территории, которые не соответствуют их «научному развитию» и «техническим потребностям». Но то, что оправдывает изучение происходившего в Германии в первой половине XX века, но ни в коем случае не должно закрывать глаза на дальнейшее изучение предмета, расширение его поисковой базы, углубление исторических экскурсов. Каковы бы ни были жертвы, понесенные человечеством в борьбе против немецкого фашизма, ученые и исследователи не должны позволить замылить себе глаза одним лишь этим предметом.

То, что происходило в СССР, практически в тот же период времени, по количеству жертв в десятки раз превосходит все фашисткие режимы Европы вместе взятые. Режим, царивший тогда в СССР, по всем характеристикам и определениям современных независимых исследователей, был режимом фашистским.

В этом сходятся мнения многих писателей и публицистов, равно как и ученых. Простой народ давно уже вынес свой приговор тому режиму поговоркой: «Не было хуже фашистов, чем коммунисты». Моя задача здесь заключается в том, чтобы показать, что и во всей истории России не было режима отличающегося от фашистского. Более того, я утверждаю, что многонациональную империю невозможно удержать в ее границах иными способами, кроме фашистских. Для того, чтобы стала понятна моя точка зрения, давайте рассмотрим любое из десятков доступных в интернете определений фашизма. Вот, например, это, по Matthew N. Lyons [35].

«Как динамическое историческое течение, фашизм принимал много различных форм и эволюционизировал по разным путям. <…> Фашизм это форма крайне правой идеалогии, которая восхваляет нацию или рассу как органическое целое, превалирующую над всеми другими видами лояльности. Он подчеркивает миф национального или рассового возрождения после периода унижения и разрушения. В конце концов фашизм призывает к «духовной революции» против признаков морального разложения, таких как индивидуализм и материализм, и призывает очититься от «чужих» сил и групп, угрожающих органическому обществу. <…> он разрабатывает теории рассового превосходства, этнического преследования, империалистической экспансии и геноцида. В то же самое время, фашисты могут принимать форму интернационалистов основанную либо на рассовой или идеологической солидарности через национальные границы. <…> В политике у фашизма две цели: популистская, когда он пытается активизировать «народ» как целое против известных угнетателей или врагов, и элитарная – в которой он играет на желании народа принадлежать избранной группе или часто высшему лидеру, от которого исходит вся полнота власти. <…> Он стремится силой подчинить все сферы общества его идеологическому видению органического общества, обычно в виде тоталитарного государства. В обеих ипостасях – и как движение, и как режим, – фашизм использует массовые организации как систему вмешательства и контроля, и организаванное насилие для подавления оппозиции, при этом размах насилия варьируется в широких пределах. <…> фашизм часто романтически относится к прошлому как к инспирации национального возрождения.» (пер. с англ. мой – иб)

Теперь скажите, положа руку на сердце, какие признаки из названных мы не находим в современной России? Какие из них не находим мы в истории государства Московского? «Восхваление нации»? – ими полны не только труды адептов «русского мира» сегодня, ими полны произведения, критика и публицистика русской литературы «золотого века»: Пушкина, Гоголя, Белинского, Тютчева, Достоевского… «Миф национального возрождения»? – так Московия всю свою историю ничем иным не занимается: столетиями «вставала с колен» после «татар», после Наполеона, после Крыма, после Гражданской, «отечественной», сейчас «встает» после «перестройки» и «сдачи демократами национальных интересов пиндосам»… Но не буду повторяться и разжевывать все стороны и признаки российского варианта фашизма, – толкование цитат иногда выглядит как недоверие к интеллектуальной потенции читателя. Желающих отправляю к работе Михаила Шнейдера на портале «Эхо Москвы». Здесь автор не только называет 14 ставших классическими признаков фашизма Лоренса Бритта, но и для ленивых объясняет наличие каждого из них в путинской России. Я же не удержусь от того, чтобы еще и еще раз подчеркнуть: все признаки, указанные Бриттом, находим мы уже в самой ранней истории Московского княжества. Лишь п.п. 10 и 14 относительно новы – ни профсоюзов, ни выборной власти, в современном понимании этого слова, при иванах, василиях и дмитриях московских еще не было. Особое внимание прошу читателя обратить на признак №8: «Переплетение религии и государства» и в этой связи остановиться вот на чем. Как мы уже видели, церковь московская еще в средневековье «прогнулась под государство», стала отделом пропаганды, шпионства и преследования инакомыслящих. Может ли такая церковь снабжать своего хозяина иной идеологией, чем государственная? Может ли такая церковь вещать с кафедр и амвонов христианскую альтернативу? Может ли такая церковь стать ячейкой сопротивления, какой была церковь католическая в коммунистической Польше, сандинисткой Никарагуа или Сальвадоре, Южной Африке времен апартеида и других тоталитарных государствах?

Итак, из приведенных определений бесспорно вытекает, что Россия – страна фашистская, причем фашистская исторически, от корней своих, следовательно и «легшая под империю» церковь, не может быть ничем иным, как культовым обеспечением фашизма. Вот почему русские фашисты в фильме Михаила Баранова [37], не так уж и далеки от истины и демонстрируют серьезные исторические познания, трезвую оценку исторических событий и личностей, когда называют своим духовным отцом, «первым русским фашистом» не кого-нибудь, а «святого» Сергия.

 church

 Николай Боголюбов:

«Быть русским – это значит быть святым,

Рассистом, экстремистом, жидобоем…»

 

На фото (screen shot фильма Михаила Баранова «Православие в законе» – youtube) в одном кадре сразу три фашиста православных (слева на право): неизвестный, на фото ниже – он же, подробнее; «первый православный фашист» – преподобный Сергий Радонежский и православный прозаик Николай Боголюбов (если псевдоним, то очень «говорящий»).

church_1

 

Не подумайте будто этот фашист кричит: «Хайль Хитлер!»

Боже упаси! Он кричит: «Христос воскресе!» (Сергиев Посад, 08.10.2013)

 

На мой непросвещенный взгляд, православные фашисты хороши тем, что выносят на поверхность то, что власть и церковь пытается скрыть одна за дипломатическими, вторая за библейскими словесами. Президент России Путин часто и охотно цитирует «своего любимого философа» Ивана Ильина. [38] Вот несколько мыслей философа из его работы «О фашизме» (1948): «Фашизм возник как реакция на большевизм, как концентрация государственно-охранительных сил направо. Во время наступления левого хаоса и левого тоталитаризма – это было явлением здоровым, необходимым и неизбежным. Такая концентрация будет осуществляться и впредь, даже в самых демократических государствах: в час национальной опасности здоровые силы народа будут всегда концентрироваться в направлении охранительно-диктаториальном.» Не чувствуете аналогий? «Охранительно-диктаториальное» направление не кажется до оскомины знакомым? И далее, по Ильину: «<…> фашизм был, <..> прав, поскольку искал справедливых социально-политических реформ.» Обратите внимание на дату написания статьи – три года после разграма немецкого фашизма, который, оказывается, «был прав», он лишь «искал социальной справедливости»… Я не хочу останавливаться на методах «поиска», которыми пользовались немецкие фашисты, укажу лишь на то, что пришли они к власти в 1933, захватили всю полноту власти через несколько месяцев и уже с весны 33-го, 12 лет правили Германией без оппозиции. Это 3 президентских срока в США, это больше, чем продолжительность правления многих демократических правительств сегодня. Кто мешал фашистам провести все такие дорогие их сердцам «справедливые социальные реформы»? Кто мешает Путину сделать это? И в первом, и во втором случае – это внешние враги, и в первом и во втором случае режимы уходят в войну вместо того, чтобы проводить экономические и социальные реформы. Здесь не могу не сделать одного замечания – исключительно исторической справедливости ради: фашистский режим Германии социальные реформы проводил в достаточно широком объеме. Мало кто знает, но в современной Германии действуют до сих пор многие законы, принятые тогда (Andreas Hoidn-Borchers): «О практикущих врачах»; «О чистке дымоходов»; «О праздновании 1-го мая». Есть среди них законы, от которых у русского мирозлюба слюнки потекут: «Kilometerpauschale» – что-то вроде наших «подорожных», но получает их не командировочный, а любой немец за ежедневную дорогу на работу и обратно (в настоящее время – €0,30 за километр) или «О защите материнства», «детских деньгах», «оплате работы в праздничные и выходные дни». Именно фашисты ввели первые законы об охране окружающей среды, провели грамматическую реформу (отменили древнегерманский Sütterlin и ввели латиницу). Фашистам Германии обязаны мы – весь мир, а не только Германия, – и еще одним нововведением: факельной эстафетой олимпийского огня. Современный олимпийский огонь, как оказывается, берет свое начало не в Греции, а в факельных шествиях фашистов Нюрнберга, Мюнхена и Берлина.

А вы, господа русские фашисты или, как вы себя сами называете, «управляемые демократы», чем вы можете похвастаться? Вы у власти уже 16 лет – дольше даже, чем были фашисты в Германии, вы уничтожили полностью всю оппозицию, никто вам не мешает, даже не возражает уже никто! А чем вы облегчили жизнь ваших рабов? Что вы оставите истории, кроме войны?

Но вернемся еще раз к Ильину и закончим эту статью цитатой «любимого философа»: «Наконец, фашизм был прав, поскольку исходил из здорового национально-патриотического чувства <…>»

Вот к этому-то чувству мы и обратимся в следующей статье.

 

 

  1. ix. Пушкин и Достоевский: дуэт гениальных национал-патриотов.

 

Вы помните тему по русской литературе «Пушкин – русский народный поэт»? Помните, сколько сочинений на эту тему мы написали, сколько диспутов и заседаний литературных кружков провели! Мы знали, что Пушкин раннего периода это, в основном, подражание Байрону, Шанье, древним поэтам… «Сказка о царе Салтане», «Руслан и Людмила» – всё произведения французкие, нет в них того «русского духа», который впоследствии… и т.д. А что же стало тем «русским духом», который вывел поэта в национальные? Об этом говорили нам как-то вскользь, избегая конкретной даты или стиха, напирая главным образом на собрание истерических восклицаний и воспаленных националистических фантазий, называемых «Пушкинской речью Достоевского». К этой речи мы еще вернемся, здесь отметим лишь, что никаких доказательств «народности» в ней тоже нет, а между тем, они существуют. Вот эти строки: «Вот вы, наконец, национальный поэт; вы, наконец, нашли ваше призвание. Я не могу передать вам удовлетворение, которое вы дали мне испытать. Мне хочется сказать вам: вот, наконец, явился Дант». [39] Какие же стихи поэта вызвали такую высокую оценку? Стали, по существу, прорывом в поэты «национальные», в «Данты»?

 

«Кто устоит в неравном споре:

Кичливый лях иль верный росс?

Славянские ль ручьи сольются в русском море?

Оно ль иссякнет? вот вопрос.» [40]

 

И еще эти:

 

Уж Польша вас не поведет:

Через ее шагнете кости!..» [41]

 

Как видим, для того, чтобы стать «национальным» поэтом, русским «Дантом» достаточно было воспеть палача Паскевича, утопившего в крови, в который уже раз, многострадальную Варшаву. Позволю себе предположить, что, если бы философ имел возможность ознакомиться каким-нибудь фантастическим образом с письмом поэта другу и коллеге П. А. Вяземскому, где Пушкин не утруждая себя рифмами писал: «Но все-таки их надобно задушить, и наша медлительность мучительна. Для нас мятеж Польши есть дело семейственное, старинная, наследственная распря; мы не можем судить ее по впечатлениям европейским <…>» [42], то трудно было бы себе вообразить степень восторгов Чаадаева. Действительно, что может быть мучительнее для «безумной души поэта», чем медлительность карателей, чем тоскливое ожидание новой крови?

Это писал поэт с «непокорной главою», который в свой «жестокий век восславил <…> Свободу и милость к падшим призывал.» Это тот симптом поражения головного мозга мирозлюбием, который я не устаю повторять на протяжении всей работы, и к которому вынужденно возвращаюсь снова и снова: для мирозлюба нет конфликта между призывами к «Палкину» превратить Польшу в груду костей и «милости к падшим». Это просто полюса раздвоенной души: один отвечает за имперский патриотизм, а второй – за общечеловеческие ценности, они не отторгают друг друга, но дополняют и взаимообогащают.

Интересно в этой связи проследить, как позиции великого поэта отзываются в нашем сегодня: вот он упрекает Европу у том, что та забыла, кто и какой ценой избавил ее от Наполеона («Бородинская годовщина»), и заняла теперь про-польские позиции; для него те, кто требует гуманного к полякам отношения, мирного решения конфликта, – «клеветники России». Не слышится ли здесь оскобленная гордость Путина-Лаврова, вынужденных в связи с аннексией Крыма и войной на Донбассе напоминать этой хронически неблагодарной Европе о том, кто именно «избавил» ее от фашизма? Для мирозлюба это очевидная логическая цепь: мы «спасли» вас (от Наполеона или Хитлера), следовательно, не суйтесь теперь в наши дела, «то спор словян между собою», «украинцы наши братья» и т.д. В этой логической формуле мирозлюбия лжив посыл («мы спасли») и преступен вывод из него: ни одно позитивное действие не дает индульгенции на последующие преступления, не может служить ни оправданием их, ни обоснованием; никакое «братство» не дает права на жизнь «родственника». 86% россиян, однако, совершенно искренне считают, что дает, что Россия «право имеет», следовательно, можно говорить не только наследственности, но и высокой заразности заболевания. Вот что, например, пишет Илья Пономарев – единственный член Государственной Думы, проголосовавший против аннексии Крыма: «Запад тоже виноват: в конце холодной войны, он повторил ошибки Версаля 1919 года, навязав шокирующий капитализм, вместо того, чтобы интегрировать Россию в стабильный мировой порядок.» [43] Как видим, вирус мирозлюбия мешает мужественному демократу России увидеть и оценить всю ту помощь, которую Запад десятилетиями оказывал России, все усилия интегрировать ее в мировой порядок. Это пишет человек, который на себе испытал, как Россия поводится со «стабильным мировым порядком»!

С подобной характеристикой «народности» гения Пушкина выступает и пожалуй самый известный за пределами России ее классик, Федор Михайлович Достоевский: «Нет, положительно скажу, не было поэта с такою всемирною отзывчивостью, как Пушкин, и не в одной только отзывчивости дело, а в изумляющей глубине ее <…>» [44]

«Я говорю лишь о братстве людей и о том, что ко всемирному, ко всечеловечески-братскому единению сердце русское <…> изо всех народов наиболее предназначено, вижу следы сего в истории, в наших даровитых людях, в художественном гении Пушкина. (там же, с. 148)»

Самого Федора Михайловича цитировала я уже предостаточно, но дело в том, что есть «художественные гении», «даровитые люди», слова и мысли которых с такой силой, с такой окончательной прецизионностью отразили собой всю полноту и законченность характера народного, что тем самым лишили исследователя возможности выбора. Мирозлюбие головного мозга можно было бы без особых усилий описать одними цитатами классика. Вот, хоть бы это гениальное (без кавычек и неуместной иронии) место из цитированной ранее работы[9, с. 92] : «Не вдаваясь в тонкости, возьмите хоть самые наглядные, в глаза бросающиеся у нас вещи. Возьмите наше пространство и наши границы (заселенные инородцами и чужеземцами, из года в год всё более и более крепчающими в идивидуальности своих собственных инородческих, а отчасти и иноземных соседских элементов), возьмите и сообразите: во скольких точках мы стратегически уязвимы? Да нам ведь войска, чтобы всё это защитить <…> надо гораздо больше иметь, чем у наших соседей. Возьмите опять и то, что ныне воюют не столько оружием, сколько умом, и согласитесь, что это последнее обстоятельство даже особенно для нас невыгодно» Здесь и не знаешь, какое слово выделить! Правда! Одна правда из уст самого гениального поборника и провозвестника «русского мира»! И проблемы на границах, и растущая самостоятельность народов, и огромная, раздутая армия, и армия эта не умеет воевать умом! Но главное здесь все-таки тон: это русский интеллигент, придумавший князя Мышкина, говорит о других народах России, населяющих ее границы – финнах, балтах, украинцах, молдаванах, грузинах и т.д.; о том, как опасно их «крепчание в индивидуальности своих инороднических элементов». Здесь ведь речь о национальных чертах народов – культуре, истории, самоидентификации, самосознании, вытекающем из первых категорий, а у России не хватает армии (!) для того, чтобы все это остановить! Армией по культуре! – вот позиция; вот та «красота», которая «мир спасет»! Вот истинная цена «слезинки ребенка»!

Мне кажется, приведенная ниже карикатура художника-дессидента Вячеслава Сысоева (1937-2006), может служить графическим подтверждением мысли классика: там, где с Россией разговаривают, она иных аргументов, кроме оружия, предоставить не может. И – повторяю снова и снова: конфликта этого не видят не только забитые и пьяные жертвы пропаганды, но и интеллигентные «властители дум» – артисты, писатели, художники…

GT30

Рис. В. В. Сысоева. (на рис. мне любезно указал Вл. Батшев)

Единственный, доступный Кремлю ответ на природное стремление каждого народа сохранить свое национальное лицо, другими словами, выжить в исторической мясорубке, запущенной Московией в XIII веке и продолжающей до наших дней перемалывать кости малых народов, – руссификация: «<…> в Росії позникало чимало народів, а деякі з них, якщо й уціліли, то в такій малій кількості, що їхнє зникнення не за горами. Уже зараз приреченими стали такі європейські – не азійські! – народи, як інгерманландці, вепси, водь, іжорці. Русифікуються карели, марійці, мордвини, удмурти, чуваші, комі. Викладання на їхніх мовах зведено до мінімуму, а часто взагалі відсутнє»[6]. [45]

И у Федора Михайловича находим об одном из главных медотов русификации [9 с. 94]: «Чуть не половину теперешнего бюджета нашего оплачивает водка, то есть по-теперешнему народное пьянство и народный разврат, – стало быть, вся наша будущность. Мы <…> будущностью нашею платим за наш величавый бюджет великой европейской державы. <…> Матери пьют, дети пьют, <…> бронзовую руку у Ивана Сусанина отпилили и в кабак снесли; а в кабак приняли! Спросите лишь одну медицину: какое может родиться поколение от таких пьяниц?» (Нам, живущим сегодня, спрашивать медицину не надо – мы видим, что от них родилось!)

А теперь для сравнения: «<…> про себя же понимала (Россия – иб), что несет внутри себя драгоценность, которой нет нигде больше – православие, что она – хранительница Христовой истины, но уже истинной истины, настоящего Христова образа, затемнившегося во всех других верах и во всех других народах <…> Само собою после Петра обозначился и первый шаг нашей новой политики: этот первый шаг должен был состоять в единении всего словянства, <…> под крылом России. <…> Само собою и для этой же цели, Константинополь – рано ли, поздно ли, должен быть наш… <…> Да, Золотой Рог и Константинополь – всё это будет наше».

И теперь скажите мне, что я не права, укажите на ошибку, когда я говорю о дуальности душевной мирозлюба банального. Какую «драгоценность» несет в себе спившаяся Россия, кроме водки? Это – раз. Второе: почему мирозлюб не в состоянии пролонгировать свои наблюдения – совершенно верные и фактические! – и спросить себя – зачем нам Константинополь и Греция? Для того только, чтобы и их споить? И третье, последнее: в чем «истинность» «истинного образа Христа» у вечно пьяных матерей и вечно пьяных детей?

Действие «Закона о коллаборантах», выведенного и обоснованного нами ранее в предлагаемой работе, не ограничивается лишь церковью православной. Закон универсален и действует на всем социальном пространстве России – в политике, армии, культуре, науке, спорте и т.д. Истерический патриотизм Достоевского, его карикатурный шовинизм («жидки», «полячишки», хохол Фердыщенко и т.д.) и агрессивное православие – все это находит объяснение в его биографии. Дед писателя был польским униатским священником на Волыни. Когда сын его решил податься в Петербург за образованием, дед принял православие. Отец писателя, как и хорошо нам уже известный боярин, проводил в семье политику жесткой русификации, что не могло не отразиться на сыновьях.

Судьба писателя не уникальна – подобное же пришлось пройти до него и Гоголю. В какую атмосферу попал молодой писатель в Петербурге можно лишь догадываться по следующей цитате: «Наводил я справки о Шевченке <…> Вера делает чудеса — творит людей из ослов и дубин, стало быть, она может и из Шевченки сделать, пожалуй, мученика свободы. Но здравый смысл в Шевченке должен видеть осла, дурака и пошлеца, а сверх того, горького пьяницу, любителя горелки по патриотизму хохлацкому. Этот хохлацкий радикал написал два пасквиля — один на г<осударя> и<мператора>, другой — на г<осударын>ю и<мператриц>у. <…> Я не читал этих пасквилей, и никто из моих знакомых их не читал (что, между прочим, доказывает, что они нисколько не злы, а только плоски и глупы), но уверен, что пасквиль на и<мператри>цу должен быть возмутительно гадок по причине, о которой я уже говорил. Шевченку послали на Кавказ солдатом. Мне не жаль его, будь я его судьею, я сделал бы не меньше. Я питаю личную вражду к такого рода либералам.» Эта глубокая характеристика произведений Шевченко принадлежит «пламенному Виссариону» Белинскому (см. Письмо В. Г. Белинского к П. В. Анненкову, 01-10.12.1847). Гонения на все украинское, запреты на публикацию художественных произведений, детской и учебной литературы, закрытие украинских газет, театров, кружков и учебных заведений (см., например, Валуевский указ, 1863 и другие – до него). Писать в то время на украинском, значило разделить судьбу Шевченко, в праве ли мы требовать подобное личное мужество от всех гениальных украинцев? В праве ли осуждать отцов, безжалостно искоренявших все национальное и прививавших любовь и почитание ко всему русскому? Они – отцы эти – желали лишь добра своим чадам.

Это стало судьбой многих, очень многих.

 

 

  1. x. Чехов. Попытка выдавить из себя раба.

 

Чехов… как много в этом имени… Даже тех, кто Чехова не читал, не обходят стороной его цитаты о «соусе, пролитом на скатерть», об «ожидании выпивки», «ружье на стене», о том, наконец, что «в человеке все должно быть прекрасно…» Тех же, кто читал Чехова, наверняка поразила мягкость, терпимость автора, его любовь к своим героям, способность сглаживать углы и находить компромиссы. И, наконец, те, кто читал Чехова от корки до корки, до писем, гимназических сочинений и прошений властям, знает, что был он мягок не только в своих рассказах, но и в жизни, по отношению к семье, друзьям, коллегам и даже молодым авторам, которых так приятно бывает иногда пнуть олимпийской ножкой! За его мягкость ему легко прощают откровенные глупости в рассказах, вроде «рыхлых камней» или «органа в келье монаха». Я не знаю в русской литературе таланта более мягкого, более либерального, более европейского, чем Антон Павлович Чехов. И я не найду примера мирозлюбия более яркого, более подтверждающего мою идею, чем Антон Павлович Чехов.

Чехов был украинцем. По рождению и по крови. Сын и внук украинцев. Значительную часть своих рассказов перенес он на знакомую ему Украину; больше половины жизни искал дачу на Украине. Украина 76 раз возникает в его произведениях. И только 4 раза под именем «Украина» («украинец» или «украинский»)! В остальных 72-х случаях это презрительная кличка «Хохляндия» («хохлы», «хохлята») или в лучшем случае, не менее унизительная, хоть и «литературная» «Малороссия». Один из упомянутых четырех случаев – слово «украинофил» – презрительное название для тех, кто выступал за сохранение украинской культуры. Чехов презрительно отзывается о них, очевидно пытаясь вытеснить неуютное чувство трусости, не позволившей ему стать на сторону своего народа. Я говорю здесь о 18-ти томах художественных произведений, сотнях рассказов, десятках повестей и пьес (А. П. Чехов, полное собрание сочинений и писем в 30-ти томах, АН СССР, Наука, М. 1983). Здесь мы можем вывести пропорцию отношения Чехова к родине: 18/1, т.е. после 18-ти оскорблений он готов был один раз назвать страну или народ свой по имени.

В письмах картина совершенно другая. Здесь Чехов демонстрирует более мужества, здесь пропорция 7/1: из 127 упоминаний Украины, она названа по имени 18 раз.

Различные чувства будут одолевать почитателей таланта Чехова, не страдающих мирозлюбием головного мозга, если они ближе ознакомятся с содержанием некоторых цитат. Вот несколько примеров:

«… хохлописец Трутовский, который от малых ушел и до больших не дошел…» (сочинения, т. 16, с. 23) – это с уважением, о художнике К. А. Трутовском (1826-1893);

«Мне противны: игривый еврей, радикальный хохол и пьяный немец» (сочинения, т. 17, с. 68);

«Но мать и батька, как дети, мечтают о своей Хохландии. Отец ударился в лирику и категорически заявляет, что ему ввиду его преклонных лет хотелось бы «проститься» с родными местами» (письма, т. 2, с. 200, Н. А. Хлопову)

«<…> попутешествовать с Вами вдоль и поперек Хохландии, от Дона до Днепра» (письма, т. 2, с. 219 Я. П. Полонскому) – здесь для современного «крымнашенца» должна показаться интересною тогдашняя – конец XIX века – восточная граница Украины;

«Вокруг в белых хатах живут хохлы. Народ всё сытый, веселый, разговорчивый, остроумный. Мужики здесь не продают ни масла, ни молока, ни яиц, а едят всё сами — признак хороший. Нищих нет. Пьяных я еще не видел, а матерщина слышится очень редко, да и то в форме более или менее художественной.» (письма, т. 2, с. 269 Н. А. Лейкину) – цитату следовало бы рекомендовать для заучивания наизусть в учебных заведених России;

«Страстная хохломанка. Построила у себя в усадьбе на свой счет школу и учит хохлят басням Крылова в малороссийском переводе. Ездит на могилу Шевченко, как турок в Мекку.

Старший сын — тихий, скромный, умный, бесталанный и трудящийся молодой человек, без претензий… , с хохлами живет в согласии.» (письма, т. 2, с. 279 А. С. Суворину) – это пример острого воспаления мирозлюбия: своему московскому издателю так описывает Чехов людей, приютивших его на лето у себя дома. Пример оригинального понятия о благодарности;

«<…> а ведь хохлы куда чистоплотнее кацапов!» (письма, т. 4, с 79 Чеховым) – без комментариев;

«Дед мой малоросс, крепостной…» (письма, т. 4, с. 260 Августину Врзалу) – для тех, кто все еще сомневается в происхождении;

«А вот если бы я не был хохол, <…> Но я хохол, я ленив.» (письма, т. 7, с. 155 Е. М. Шавровой-Юст).

Как нам всем хорошо известно, Чехов всю жизнь выдавливал из себя раба. Выдавливал по капле, тяжко страдая. Но, оказывается, давил не то и не там! Рабством для писателя было мещанство, хамство, гитара с бантом на ковре над диваном. То, что все это – лишь внешние проявления небольшой толики рабства, лишь одна сторона рабства имперского, шовинистического, – этого Чехов не разглядел.

В России времен чеховских, как, впрочем, и ранее и позже, при коммунистах, украинство выкорчевывалось самым беспощадным образом. Всем известно, например, отношение империи к евреям, но мало кто знает, что положение украинца было гораздо хуже. Полякам, например не возборонялось получать образование, заниматься любой деятельностью и занимать любые посты в «вертикали власти». Единственным ограничением был католицизм: для поляков были закрыты все двери, за которыми находились должности, требующие православной чистоты. Евреям было запрещено занимать должности на государственной службе, получать – в числе прочего – медицинское образование, но они могли учиться в университетах на иных специальностях и заниматься, например, адвокатурой. Украинцам был закрыт доступ к образованию, государственной службе и многому другому. По сути, ничего кроме ремесел и сельского хозяйства украинцу империя не дозволяла. [47] Указанный источник приводит данные по Одессе, но законы были имперскими, т.е. говорить о каких-то местных перегибах не приходится. В Одессе выходили газеты на польском и еврейском языках, украинские были запрещены, как и украинский язык, хотя украинцы составляли, наравне с «русскими», евреями и поляками одну из самых больших по численности колоний. «Русские» здесь в кавычках потому, что многие украинцы для того, чтобы избежать дискриминации, меняли фамилии – Клименко становились Клименков, Шульга – Шульгиным и т.д. – и записывались «русскими» в реестровые списки. Преимущество, заметим в скобках, недоступное полякам и евреям – им приходилось еще и принимать православие (см. выше о Достоевском).

Именно по этой причине к статистике по национальному признаку, особенно в Одессе, даже сегодня следует относиться с некоторой степенью трезвого скепсиса, чего не учли путинские стрелки и поджигатели страшным днем 2-го мая 2014 года.

 

 

  1. xi. Заключение.

 

Есть много причин закончить любую работу «Выводами», «Заключением», «Послесловием», «Эпилогом» или каким-нибудь «Необходимым пояснием». Все эти разновидности преувеличенной «точки», служат для:

  1. Красоты внешней. Согласитесь, это красиво, когда работу, словно картину, охватывает дорогая рамка «Введение-Заключение»; это и дань вежливости: автор не просто хлопает дверью перед носом читателя, ставя точку в последней главе, но еще немного «занимает гостя» разговором на пороге, прощаясь;
  2. Дань традиции. См. п. 1, разница здесь в не формулировке, а в психологии писателя: такие писатели редко самостоятельны и зависят от «общественного мнения» и «традиций»;
  3. Неуверенность автора в том, что изложенное им просто и понятно. Свидетельствует о неуверенности автора в собственных способностях излагать доступно мысли свои или чужие;
  4. Есть авторы, случайный сквозняк которым, залетев в голову, потревожил годами провисавшую там паутину. Она отозвалась шорохом, который хозяин головы принял с непривычки за мысль. Такие авторы, испытав это новое, волнующее чувство, – чувство рождения мысли! – совершенно уверены в уникальности его. Они с понятным скепсисом относятся к возможности понимания их мысли читателем и снабжают написанное «Заключением», где скучно и монотонно еще и еще раз жуют то, что читатель даже очень посредственной умственной потенции понял еще на первых страницах. Такие писатели, как правило, из «Заключений» делают еще и «Выводы», которым подводят «Итог»;
  5. «Заключение» пишут в расчете на читателя, читающего с конца. Такой читатель слишком ленив, занят или заносчив для того, чтобы продираться через весь текст, логику и выкладки. Он открывает книгу с конца: взволнует, заинтересует «Заключение» – начинает читать сначала, нет – зевая откладывает книгу;
  6. Для опытных читателей, занятых, деловых экспертов, которые вообще и принципиально ничего кроме «Заключения» не читают. Этой цели служат, например, «Заключения» диссертаций.

Я предоставляю читателю полную свободу выбора любого из шести представленных пунктов равно как и свободу «Заключение» не читать.

 

На протяжении изложенного мы установили, что исторической особенностью России является непрекращающаяся вот уже более 800 лет гражданская война. Результатами этой войны стало:

а) подчинение церкви государству с первых дней войны, еще в XIII веке. Реформа Петра I, упразднившая патриаршество и превратившая церковь в «духовную коллегию, по примеру мануфактурной или адмиралтейской» [48] была ни чем иным, как признанием давно свершившегося факта и желанием внести порядок в структуры госуданственные. Еще в XV веке будущий патриарх Иоаким так выразил суть православной церкви Кремля: «Аз-де, государь, не знаю ни старые веры, ни новыя, но что велят начальницы, то и готов творите и слушати их во всем».» (там же);

б) мирозлюбие, как дуализм российского социального менталитета возникло в результате гражданской войны. Это результат наложения мирозлобия войны на «природную для любого народа доброту» [50]; реакция индивидуума на слияние государства и церкви, и лишение его – индивидуума – гуманистической альтернативы, противовеса агрессивной политики государства. Мирозлюбие, таким образом, стало важной частью ментального оправдания колонизаторской политики растущей империи;

в) в современной России наблюдается взаимозависимость мирозлюбия населения и агрессивной политики правящей элиты. Иными словами: мирозлюбие питается войной, а агрессивный потенциал войны поддеживается мирозлюбием.

А теперь вернемся к тому месту, откуда начали мы наше совместное исследование, к статье Михаила Эпштейна [2]. Вот какой вывод делает Сергей Дацюк [49]: «Тезис Эпштейна состоит в следующем: «Вот и началась она, эпоха «глупой воли», эпоха вызова всему ради одной-единственной, «наивыгодной» выгоды: пожить наконец по своему капризу, пусть самому дурацкому и ни с чем несообразному. Это полная противоположность декартову рационализму: «Мыслю, следовательно, существую». По-нашему — ровно наоборот: «Существую, следовательно, бросаю вызов разуму». И даже резче: «Сумасшествую, значит, существую»». Позволим себе не согласиться с уважаемыми авторами. Никакой ровным счетом «глупой воли» нет ни в действиях Настасьи Филипповны, приводимой М. Эпштейном для подтверждения тезиса, ни, тем более, в политике Кремля. Даже если поступок Н. Ф. (швыряние в камин 100.000 руб) и продиктован исключительно желанием покрасоваться или порисоваться, словом потешить собственное эго, привлечь на себя все внимание, даже и в этом случае присутствует определенная выгода и, следовательно, рационализм и внутренняя логика действия. Следовательно, действие, хоть и спонтанное, секундное, не продиктовано «глупой волей». Еще меньше «глупой воли» находим мы в действиях Кремля, продуманных, очевидно, до мельчайших подробностей и широчайших альтернатив. Бессилие Запада – лишнее тому доказательство.

В другой работе посвященной тому же вопросу, философ пишет: «…ни империя, ни своеволие России злом не являются, потому что Россия возможна лишь как империя, и воля может быть свободной, лишь когда действует самостоятельно, то есть отстаивает имперскость России и ее своеволие как единственный возможный для нее способ бытия.» [50]

Воля изначально свободной быть не может. Воля возникает тогда, когда появляется цель. Лишь для достижения некой цели, например, для создания или удержания империи, как в рассматриваемом случае, следует «проявить» или «высвободить» волю. Любое действие, имеющее цель – несвободно по определению. Оно зависимо от цели. Думаю, камень преткновения таится в высокой траве схожего звучания слов «высвобождение» и «свобода». Слова родственные, но значения, в нашем случае, противоположного: «высвободить» что-то не значит «освободить», но, освободив частично, «направить» на достижение цели, т.е., возможно, сделать еще более несвободным. Предлагаю известную иллюстрацию сказанного из механики: высвобождая сжатую пружину, мы не добавляем ей степеней свободы, но – наоборот – лишаем ее некоторых из них, позволяя теперь колебаться в направлении, нами заданном. Другими словами, наша пружина высвобождением своим обязана цели – колебаниям –и не может быть свободной.

Или еще один пример.

Представьте некоего человека на перекрестке. Перед стоящим несколько дорог. Свободен ли стоящий в выборе одной из них? Ответ очевиден: «Пока не наложено условиями эксперимента никаких других ограничений, то – да, свободен».

Теперь представьте, у нашего субъекта есть цель. Представьте так же, что к цели ведут все расходящиеся перед ним дороги. Каков будет наш ответ на поставленный вопрос? Очевидно, отрицательный: наблюдаемый нами человек связан теперь целью, т.е. несвободен. У него есть свобода выбора дороги, но не свобода выбора действия. Скажем, не выбирать дороги, остаться стоять или вернуться, он не может – это противоречило бы его цели. Следовательно, свобода его ограничена, точно также ограничена и его воля.

Усложним наш эксперимент еще немного и представим, что стоящему известен каждый из путей. Следовательно, он знает, сколько времени займет тот или иной путь, какие препятствия или неудобства в себе таит, какие издержки несет. Что в этот момент происходит со свободой нашего субъекта? Свобода его выбора сокращается до минимума с появлением информации! Из всех возможный путей он вынужден теперь выбрать тот, который несет в себе меньше издержек. Следовательно, можно утверждать, что информация ограничивает свободу субъекта – физического, экономического, политического и т.д. – настолько, что делает его несвободным.

Теперь вернемся к цитате. В каждой точке исторического поля Россия стоит на перекрестке возможностей. Свободна она настолько, насколько это предопределено ее исторической целью, а цель эта вот уже 800 лет неизменна: сохранение империи. Воля России свободна лишь в выборе пути, но не изменении цели и уж вовсе не в отказе от нее. После того, как путь достижения цели избран, свободы у России не остается вовсе. Следовательно, говорить о «свободе своеволия» России у нас нет никаких оснований. Действия России исторически предопределены, рациональны и логичны. Следовательно, несвободны. Беда в том, что из множества путей, лежащих во все эпохи перед Россией, путями с наименьшим количеством издержек для нее были пути кровавые, пути силовые, пути военные. Выбор этих путей предопределен социальным феноменом мирозлюбия.

Отсюда следует логическое заключение:

 

Задачей следующих поколений российских политиков должна стать корректировка исторической цели и выбор иных путей ее достижения.

Задачей мировой политики должно быть снабжение России «информацией», открывающей ей глаза на «издержки» того или иного пути к цели.

 

Ирина Бирна,                                                                                 Neustadt, июнь – август 2015

 

Список источников:

 

  1. Михаил Веллер: Русский человек на рандеву, ТСН 10.07.2015
  2. Ключевский В.О. Исторические портреты. Деятели исторической мысли. / Сост., вступ. Ст. и примеч. В.А. Александрова. М.: Правда, 1991. 624 с.
  3. Материал Википедии: Cергий Радонежский
  4. Борис Кириков, Дорога ведет к храму…: Родная речь, №3, 1998, с. 208, Hannover
  5. Материал Википедии: Алексий Московский
  6. Материал Википедии: Стефан Пермский
  7. Олег Панфилов: И воздастся каждому по вере его…, ТСН03.2015
  8. Олег Панфилов: Секретарь ЦК РПЦ по идеологии, ТСН04.2015
  9. Олег Панфилов: Кадилом по кумполу, ТСН05.2015
  10. Matthew N. Lyons, Chip Berlet: Too Close for Comfort: Right Wing Populism, Scapegoating, and Fascist Potentials in US Politics (Boston: South End Press, 1996), © 1995
  11. Михаил Шнейдер: Россия, 2012 год. 14 признаков фашизма: ДА или НЕТ?, Эхо Москвы, 09.05.2012
  12. Михаил Баранов: Православие в законе, док. фильм, youtube
  13. Юлия Смирнова: Путин перенимает опасения своего любимого философа, Die Welt,12.2014
  14. П. А. Чаадаев, из письма А. С. Пушкину, 18.09.1831 г., Материал Википедии: «Александр Аркадьевич Суворов»
  15. А. С. Пушкин, «Клеветникам России», псс в 10 тт, изд. третье, М., изд. Академии наук СССР, т. 3, с. 222-223
  16. А. С. Пушкин, «Бородинская годовщина», псс в 10 тт, изд. третье, М., изд. Академии наук СССР, т. 3, с. 224-226
  17. А. С. Пушкин, из письма Вяземскому, 01.06.1831, А. С. Пушкин, псс в 10 тт, изд. третье, М., изд. Академии наук СССР, т. 10, с. 351
  18. Илья Пономарев: В ссылке, но готов спасать Россию, The New York Times, 15.04.2015
  19. Ф. М. Достоевский, «Пушкин». Псс в 30-ти тт., Л. Наука, т. 26, стр. 146
  20. Юрій Винничук, Московський Гелловін, ТСН, 01.11.2013
  21. Ф. М. Достоевский,«IV. Утопическое понимание истории», Псс в 30-ти тт., Л. Наука, т. 23, стр. 46-48
  22. Tanja Penter, Odessa 1917. Revolution an der Peripherie, Beiträge zur Geschite Europas, Band 32, Böhlau Verlag, Köln, Weimer, Wien, 2000, 469 S
  23. Николай Усков: Невидимая Россия, Сноб.
  24. Сергей Дацюк, Забыть Юрия Гагарина, „Хвиля“
  25. Сергей Дацюк, Преодолеть мирозлобие России, Украинская правда, 02.01.2015

 

[1] «Россию можно одолеть лишь правдой и предложением справедливости высшей, чем та, которую ей сейчас предлагает ее власть» (укр.)

[2] Статья была уже готова к печати, когда информационные агенства принесли следующую новость (УНИАН 12.08.2015): «В контрольном пункте „Бугас“ в Донецкой области пограничный наряд задержал священника УПЦ Московского патриархата, причастного к деятельности донецких боевиков. <…> мужчина направлялся на территорию, подконтрольную боевикам. На блокпосту он, в спешке, предоставил документы, <…> удостоверение, выданное так называемым „министерством государственной безопасности“ незаконных вооруженных формирований, которое указывает на его принадлежность к батальону „Восток“.»

[3] Тиун – в Древней Руси – княжеский управитель (Википедия)

[4] Доводчик – в Древней Руси – должностное лицо, выполнявшее судебно-административные функции (Википедия)

[5] Райхстаг в Вормсе (нем.)

[6] «… в России исчезло немало народов, а некоторые из них, если и уцелели, то в такой молой численности, что их исчезновение не за горами. Уже сейчас приговорены такие европейские – не азиатские! – народы, как ингерманландцы, вепсы, водь, ижорцы. Руссифицируются карелы, марийцы, мордва, удмурты, чуваши, коми. Преподавание на их языках сведено к минимуму, а часто вообще отсутствует» (укр.)

Мирозлюбие России (2)

«Росію можно здолати лише правдою

і пропозицією вищої справедливості,

ніж та, що їй зараз пропонує її влада.»[1]

Сергій Дацюк, філософ

iii. Quasi una alternativa fantastica

     Или Эпилог вместо Пролога

«There’s more than meets the eye»[2]

Английская поговорка.

Германия – единственное цивилизованное и демократическое государство мира, в котором запрещен текст Государственного Гимна.

Запрещен не совсем, не на 100%, всего только на 2/3, т.е. петь разрешено лишь третий из трех куплетов; только третий куплет учат наизусть в начальной школе. Почему так? Любой житель Германии, обратись вы к нему с этим вопросом, объяснит не задумываясь: в тексте упоминаются несколько иные границы государства, которое «über alles», но от дальнейших дискуссий по теме ваш собеседник вежливо устранится, отговариваясь «незнакомством с деталями». В стихах XIX столетия, написанных специально на музыку Хайдна, обозначены следующие границы Германии: «<…>Von der Maas bis an die Memel,// Von der Etsch bis an den Belt<…>»[3]. Маас это река, которая протекает через герцогство Лимбург, что сегодня в Ниделандах; река Мемель ограничивала Восточную Пруссию (сегодня Калининградская область) с севера; Етч – река в Южном Тироле (Италия) и, наконец, Малый Бельт была тогда граничной рекой с Данией, а сегодня протекает глубоко на территории последней. Другими словами, Германия простиралась в те годы от Северного моря до Адриатики и от Нидерландов до Литвы. О чем ваш собеседник вам не скажет, это то, что воспеваемые границы никогда, ни в какую эпоху Германию не опоясывали. Это были границы «Таможенного Союза Германских Государств» и, почти идентичные им, границы «немецкоговорящих» стран («немецкого мира»). Одной из причин Первой Мировой войны и было намерение создать единое и сильное германское государство в «поэтических» границах. С чем, по понятным причинам, были несогласны не только соседи, далекие от немецкой поэзии, но, и в первую голову, другие империи, разделившие уже к тому времени мир: Великобритания, Россия, Франция. Первая Мировая закончилась для Германии Версалем. Вторая, как известно, вышла из него. Но не только – «германский вопрос» требовал разрешения в реалиях того времени. И вторая попытка «материализовать» «немецкий мир» закончилась страшнейшей катастрофой: Германия была не только уничтожена, буквально стерта с лица земли, не только потеряла всю промышленность, значительную часть трудоспособного мужского населения, но и колоссальные территории. Но итогом Второй Мировой войны стала и полная перестройка германского менталитета. Немцы поняли, что в этом мире есть нечто более важное, чем территория; что величие государства в мире определяется не числом ядерных боеголовок на душу населения, не градусом страха соседей, не количеством квадратных километров степей, полей и рек, не подземными богатствами, а умением народа распорядиться тем, что досталось ему на земле, которую он привык называть Родиной. Величие всякой страны определяется счастьем и довольством населяющих страну людей. И еще немцы поняли: в мире надо заводить друзей – объединившись можно не бояться соседа с рекордным запасом урана в ракетах и снарядах.

Немцы поняли главное: «Немецкий мир» можно и должно строить мирными, экономическими методами, ибо лишь свобода и благосостояние – залог привлекательности любого «мира» для соотечественников за границей.

Выше я упомянула воображаемого собеседника, который не станет продолжать тему границ, о которых запрещено петь в общественных местах, но ушла от объяснения, почему он так поступит. Сделала я это с умыслом, провоцируя мирозлюбие проницательного читателя. Проницательный читатель – если мирозлюб, – тут же вцепится в клише: «А-а-а, мучаются все-таки, из-за проигранной войны! Душит, все-таки, злоба тайная! Грызет унижение! Не забыли!» и тут же выведет подтверждение немецкому нацизму и реваншизму, которым до сих пор пугают русских детей всего спектра душевного развития: от ясель до санаториев ветеранов. Мирозлюбы вы мои дорогие! – не судите по себе! Не впадайте вы в этот грех людей ограниченных и ничего, кроме «Правды» не читающих, кроме Киселева не слушающих. Немцам всё это – границы, бывшие колонии в Юго-западной Африке, победы во Французких войнах и пр., и пр., и пр., включая Фридриха Великого с его скрипкой – глубоко безразлично. Немцы живут сегодня, немцы живут в будущем. Им не нужны «герои» прошлого для оправдания ничтожного настоящего. Все это пропагандировалось и вбивалось в головы при Хитлере. По понятным причинам. Сегодня прошлое находится там, где ему место в цивилизованном и процветающем обществе: в книгах и семинарах ученых, в развлекательном бизнессе – романах, фильмах и пьесах. Оно ушло. С ним покончено. Немцы ни за «Немецкий мир», ни за «Германский Таможенный Союз» не слышали и даже в школе не проходили.

Я пишу эти строки, как, впрочем, и любые другие, поднимаю голову и гляжу сквозь окно прямо на колыбель немецкой демократии. Так уж сложилась моя судьба, что из Одессы я попала сюда, к подножию Хамбаха и теперь живу в нескольких километрах от Хамбахского замка. Кто не знает, не расстраивайтесь – и соседи мои немцы, люди интеллигентные, могущие доказать свое германское происхождение с Тридцатилетней войны, не все знают… «то есть, конечно, разумеется… что-то там такое было… когда-то… я даже читал… по-моему… или по радио слышал… надо сына спросить, им в школе точно говорили…» Так вот, в 1832 году (27.05 – 1.06) во время массовых гуляний («Hambacher Fest»)[4] здесь, в пригороде Нойштадта, Хамбахе, национально настроенные студенты и интеллигенция выдвинули политические лозунги. Они требовали объединения немецких королевств, княжеств и герцогств в единую Германию. Их, разумеется, схватили, судили и кое-кого казнили. Но процесс, рожденный в наполеоновские времена как сопротивление французкому нашествию и переделу границ германских госудаств, остановить было уже невозможно, объединение висело в воздухе, им был пропитан окружающий немца мир, им была полна душа немца. Именно борьба против Наполеона родила германскую нацию и нация эта требовала теперь единую Германию. Именно борьба народа привела к тому, что объединение началось «снизу», было «идеей» воистину народной, к которой политики лишь постепенно и не везде охотно присоединились. Приглашение в союз получили все упомянутые в известных границах страны. Королевства Баварии и Пруссии, Вюртенберг, Хессен, свободные города Бремен и Хамбург и многие другие, объединились в Германскую Империю. Здесь важно: объединилиСЬ. Сами. Не Пруссия, в политическом, экономическом и военном отношении самая мощная монархия Союза, «объединила», чтобы «защитить» «слабые и разрозненные» германские государства, нет, сами объединились и та же Пруссия отказалась от своего единоличного могущества, понимая, что никогда не сравнится в этом с объединенной Германией. А вот Австрия отказалась; Швейцарские кантоны с немецким населением – тоже. И «глупые» пруссаки, вместе с остальными объединившимися, не пошли войной против обоих, не попытались «вернуть» части Нидерландов, Люксембург, обширные земли, заселенные немцами в Румынии, и немцев Поволжья тоже оставили в покое…

У Германии был тогда великий Бисмарк, а не «святой» Невский.

  1. iv. От Невского к Суворову

     Или несколько замечаний о русской армии

«Российская армия продолжает традиции Советской,

добавляя все новые и новые кровавые страницы в историю».

Олег Панфилов,

профессор Государственного университета Илии (Грузия)

 

Армия – необходимый паразит на теле любого государства, нечто вроде метахондрий – существ, как известно, организму чуждых, имеющих собственную ДНК, но без которых жизнь организма невозможна. Армия есть у каждого государства. И все армии имеют одни и те же цели и задачи. Первой и наиважнейшей задачей армии, ради чего собственно народ ее и содержит, есть защита государства от внешней угрозы. Есть такая задача и у русской армии. Но задача эта не главная и не первая. Главнейшей задачей русской армии (под «русской» следует понимать все исторические ипостаси – «московскую», «советскую», «российскую») есть защита государства от «сепаратистских настроений». Это армия гражданской войны, т.е. армия в первую и главную очередь карательная; армия, натасканная воевать не против сильного, обученного и хорошо вооруженного противника, а против мирного населения; имеющая соответствующие опыт, тактику и стратегию ведения такой войны. «<…>пускай попробует кто‑то из числа военнослужащих стрелять в своих людей, за которыми мы будем стоять сзади, не впереди, а сзади. Пускай они попробуют стрелять в женщин и детей! И я посмотрю на тех, кто отдаст такой приказ на Украине» – это формулирует военную доктрину своей армии не кто иной, как ее нынешний главнокомандующий, мойор КГБ Путин. Думаю, ко мнению такого эксперта нам следует отнестись со всем уважением.

Карательной сутью русской армии и объясняются все ее «пороки», которые стали достоянием общественности с началом «перестройки». Я говорю прежде всего о «дедовщине», хотя и сам принцип формирования, обучения и подчинения не стоит недооценивать. «Пороки» я беру в кавычки, потому что недопустимо называть пороками саму суть и философию взаимоотношений между военнослужащими. Для того, чтобы коротко рассмотреть указанные «пороки», давайте проведем небольшой ментальный эксперимент. Представьте, вы – царь русский (князь, секретарь, президент – не важно, важно вы – главнокомандующий) и вам следует собрать и содержать армию. Империя ваша многонациональна, народы далеки друг от друга религиозно, культурно, исторически и единственное, что их роднит – это ненависть к тем, кто их лишил земли предков, культуры, письменности, будущего, т.е. к вам. Из этих народов вам надо создать армию, которая будет вас от них защищать. Ваши действия? Москва пошла по единственному, запатентованному пути: Divide et Impera. Первым делом следует любыми способами отвести ненависть народную от себя и перевести ее на иные цели и жертвы. Сделать это легко, нужно провоцировать, разжигать и поддерживать ненависть между народами; всячески – на уровне сплетен «черносотенцев» или «простых» граждан, – распространять ложь о народах («Все чечены – трусы, они нападают, если их больше, один на один никто из них против русского не пойдет»; «Армяне хитрые – там, где прошел армянин, еврею делать уже нечего»; «Молдаване тупые, лампочку впятером меняют!»; «Хохлы жадные – як не з‘їм, так понадкушую!»; чукчи.., мордва.., грузины…) Подготовленных таким образом призывников должно разделить так, чтобы гарантированно исключить землячества. Вот и ехали восемнадцатилетние кавказцы в тайгу, в вечную мерзлоту, их ровестники из Средней азии, никогда воды не видавшие глубже пиалы, – на флота, украинцы – на Дальний Восток и т.д., и там рассеивались так, чтобы не было ни в одной роте больше двух парней из одного народа. Главный принцип комплектования: призывник, человек, которому империя доверяет ружье, нигде и никогда не должен чувствовать себя дома. Этим достигаются две цели: во-первых, начальство получает оторванных от народных корней молодых людей, которых легче «воспитывать», т.е. формировать карателей, и, во-вторых, любые национальные волнения будут придушены войсками других национальностей, вернее, гомогенной массой карателей, не помнящих имени своего.

Теперь представьте, вы – в армии. Вас до этого воспитывала школа, семья, улица – не суть важно, а то важно, что кто бы вас не воспитывал, анекдотов о «тупых», «хитрых», «трусливых» или «подлых» народах явно недостаточно, чтобы в случае необходимости вы бросились без оглядки резать этим народам глотки. Армии же карательной нужны именно они – озверелые, не рассуждающие исполнители. Вот этой-то цели и служит так называемая «дедовщина». Новобранца, со всем его либеральным и гуманитарным балластом штатского, окунают с головой в атмосферу физического выживания. Эта особая социальная система унижением, издевательствами, пытками низводит человека до уровня существа не думающего, не рассуждающего, до состояния некой машины, способной в любой момент выполнить любой приказ старшего по званию или высшего по должности.

Примечательно то, что «дедовщина» и межнациональная вражда, поддерживаемые на персональном уровне, в армии мирно уживаются с официальными «уроками интернациональной дружбы» и прочими формами «развития взаимопонимания между народами». Так воспитывают мирозлюбов, которые рискуя жизнью освобождают деревню и после освобождения насилуют всех женщин и девочек…

Гражданская война от войны, как таковой, отличается прежде всего линией фронта. Вернее – ее отсутствием. Во время гражданской войны – пусть Испанской, Американской или бесконечной Русской, главная линия фронта проходит через тело и душу народные, через головы братьев и сестер, отцов и сыновей, а не через ландшафт. Она делит на врагов не народы, но семьи и поколения. Гражданская война персонифицирует ненависть. Именно этим и объясняется невероятная кровожадность гражданских войн, жестокость, невиданная ни при какой другой вооруженной борьбе одного государства против другого. Руанда, Босния, Камбоджа, Украина (1918-1954) – лишь несколько примеров. В обычной войне солдаты выполняют тяжелую, грязную, жестокую, но необходимую работу. В российской гражданской войне бой идет между колонизаторами, теми, кого Московия покорила ранее и кто теперь служит ей, и теми, кто выбрал свободу и готов за нее умереть. Первые воюют с удвоенной жестокостью и свирепостью, желая забыть, затоптать собственное предательство, и воюют тем свирепее, чем упрямее и бессмысленнее сопротивление вторых. Уже давно пора бы увидеть и признать подавляющее преимущество агрессора и сдаться, а они борятся, погибают, встают в крови и гное, и вновь идут в атаку. Их территория уже «добровольно присоединилась», а они прячутся в лесах, горах, подвалах и оттуда наносят смертельные удары в спину оккупантов. И ярость бессильная агрессора выливается уже в то, что эмоционально привыкли называть «зверствами», забывая, что ни один зверь не способен на то, что сделает человек с себе подобным. Это война прежде всего идейная, не политическая, не экономическая и не территориальная. А идеи выкорчевывают с головами, причем так, чтобы неповадно было в следующих веках за идеи эти вспоминать. Еще одной отличительной чертой гражданской войны, объясняющей ее непомерную жестокость, является наличие по обе стороны фронта коллаборационистов, т.е. представителей столкнувшихся народов, воюющих на стороне противника. Эти люди сражаются особенно страшно, потому что знают: кому скрутится, а им обязательно свертится! И не знают они пощады ни к женщинам, ни к детям, ни к старикам.

 

* * *

 

После невиданного даже для средневековья, бессмысленного, жесточайшего разграбления Киева ордами Андрея Боголюбского (очередного «святого»), князь Новгородский Александр Ярославович, решил покончить с демократической вольницей Киевской Руси и междуусобицами, терзавшими соседей, и объединить огромное государство под одним началом, со строгой, как теперь стало модно выражаться, «вертикалью власти». «Внешняя угроза», будь то «ливонцы», «католики», «псы-рыцари», или «татары» с «монголами» – все это ложь русских «историков» вынужденных из века в век объяснять и оправдывать «историческую» необходимость «объединения» славянских народов под «защитой» Москвы. Так началась гражданская война славян против славян. Понимая всю неподъемную тяжесть своей фантазии, Александр пригласил кочевые армии помочь в «святом» деле. И было это решение гениальным. Кроме дополнительной военной силы и поддержки, он получил еще и орды инородцев, на которых можно было с уверенностью положиться, когда дело доходило до резни единоверцев-славян, и, одновременно, внешнего, неславянского врага, басурмана, от которого защититься можно было бы только «объединением».

Эта историческая фигура – Невский– один из тех самых «китов», на которых покоится плоская сказка, называемая «историей России». Александр – это прах, который в критические моменты вытаскивают из гроба, стряхивают пыль, прилизывают по моде эпохи и несут впереди армии завоевателей, как святого патрона и покровителя всех карателей и массовых убийц. И готовить его к исторической роли начали загодя, хоть и не сразу. С самой кончины (1263 г.) и до XV века о нем никто не слышал и не вспоминал. В XV веке его впервые вытащили на свет божий, присвоили кличку «невский» [1] и сочинили биографию «полководца» – близился к завершению первый этап гражданской войны – «объединение» северо-восточных княжеств Киевской Руси Московией. Новорожденному государству срочно требовался «основатель», «герой», пример для подражания, вокруг которого можно было бы сплотить покоренные княжества. В XVI веке, перед первым Казанским походом, Иван IV «грозный» решил взять в дело Невского и возвел его в «святые». В XVII веке «тишайший» Алексей Романов собрашся продолжить дело Рюриковичей и начал строить планы по завоеванию Греции – сын Ивана III (отец Ивана IV) – Васи́лий III Иванович, «Великий князь владимирский и московский» был задним числом назначен «первым легитимным наследником» императоров Византийских, а распухшая и окрепшая Московия – «третьим Римом». Для этой же цели «тишайшему» понадобилась и церковная реформа, – московское «православие», идеологически обеспечивавшее колонизацию и 400-летнюю гражданскую войну, благословлявшее резню славян, требовалось срочно отмыть от крови и интриг, придать вид цивилизованной европейской религии. Здесь начался настоящий культ Невского – лучшего «святого» трудно было бы выдумать. В 1725 году, готовя аннексию Правобережной Украины и расширение империи на юг, придумали орден имени «святого». Следующее вытягивание со гроба произошло в XIX веке – Россия расширялась за счет Средней Азии, Кавказа, Бессарабии и Молдавии, и вновь, в который раз, возомнила себя достаточно сильной для очередной попытки присоединить Грецию – вспомнили о покойнике и, хотя ни новых титулов, ни орденов для него не придумали, пресса, «православие» и «почвенники» со «славянофилами» не упускали случая погромыхать занафталиненными мощами перед носами «западников» и «пятой колонны». В XX веке уже Сталин, готовя «освобождение» всей Европы, не мог пройти мимо александрова наследия. Именно по учению Невского, заключил он пакт с Хитлером, для того, чтобы в решающий момент на спине обесковленной войной Германии расширить Россию до ее природных границ – до Атлантики. Покойника снова отполировали, придумали трескучую фразу: «Кто с мечом к нам придет, от меча и погибнет!» и экранизировали «зимнюю сказку». Позже, в 1942г., когда «освобождение» Европы повисло на волоске, для поднятия боевого духа бежавших от немцев «освободителей», восстановили и орден, отмененный в 1917г. В том, что народ российский «выбрал» «святого» «именем России» в 2008 году, следует видеть лишь сигнал к новому «собиранию земель», что мы сейчас и переживаем.

Все те преступления и ужасы, которые «история» и пропаганда приписывают «татаро-монголам», совершались Невским и его армией: «овому носа урезаша, а иному очи вынимаша» – это историк о действиях Александра в родном Новгороде, когда горожане отказались платить «дань татарам» (своего рода налог на наемную армию их князя) и решили вернуться к республике (1257г.). Здесь для меня лично интересен сам факт, который «историки» русские не пытаются объяснить: новгородцы отказались платить дань татарам, а выбивать дань и карать непокорных приехал «святой Невский». Чудны дела твои, господи!

Последователи «святого» были ни на йоту не гуманнее, так что сталинские массовые кровопускания колят глаза лишь свежестью поизошедшего, а о путинских молчит народ до тех пор, пока автор у руля.

Закончить этот пассаж о «святом» мне хочется фактом, который утрет нос всем киселевым и лишит их сна. Пропаганда дьяков Невского и его последышей, повторяя из поколения в поколение миф о «татарах», ввела в обиход известную и сегодня поговорку: «Непрошенный гость хуже татарина» и постепенно, год за годом, век за веком, заставила народы словянские поверить в нее! Вот это называется эффективностью! Вот так следует работать, дорогие тролли, киселевы и пр.! А вы, со своим «ядерным пеплом», даром деньги переводите! Поговорку-то слабо выдумать!

Из этого cледует вывести:

  1. Повторение официальной лжи не такое уж безобидное дело; как видим, многократно повторяемая ложь выживает в веках, закрепляется даже на уровне «народной мудрости» и «исторической памяти», и способна полностью искривить наше представление не только о прошлом, но и о характере и темпераменте соседей; и
  2. После всего того, что признаёт сегодня даже официальная русская «история», следует восстановить историческую справедливовсть и откорректировать поговорку: «Непрошенный гость хуже москаля».

 

Во всех щекотливых исторических ситуациях, когда по какой-либо причине использование «святого» Невского не представляется удобным, а оправдать массовые убийства мирного населения необходимо, из нафталина вытаскивают еще одно провяленное чучело исторического убожества, еще не «святого», но уже «великого» Александра Васильевича Суворова. И его мощам нет покоя в имперской карусели, и его таскают туда-сюда по фронтам избиения младенцев, их матерей и стариков – контингента, против которого и сам фельдмаршал воевал с особым наслаждением и подъемом. «Великого» и легендарного, без кавычек – в смысле, персонажа легенд и сказок, из него начали лепить сравнительно недавно – при доброй памяти царе и императоре Иосифе Виссарионовиче. Именно он додумался до ордена Суворова, причем сразу трех степеней, поставив тем самым фельдмаршала выше «святого», орден которого имел лишь одну сиротливую степень. В те же темные времена вдруг оказалось, что каратель «основал» Одессу – соответствующую мемориальную доску можно и сегодня еще наблюдать недалеко от Морвокзала, на улице имени палача. При Романовых он особо не выделялся из бесконечного ряда ему подобных. Генералы такого уровня были в истории российской продуктом массовым. Прославился он в основном эксцентризмом – похоже пел петухом на заседаниях Военного Совета, таскал всюду за собой походную церковь, в которой сам и служил молебны – даже «русское православие» было ему недостаточно кровожадным и излишне либеральным. В чем «он истинный был гений, что знал он тверже всех наук» – была наука доноса. Причем доноса не простого, а доноса патриотического: не было ни одной военной кампании, подавления бунта, выселения народа, когда бы генерал Суворов не писал бы на коллег с немецкими фамилиями доносов («<…> естественно всякий русский в глубине души не любит ни одного иностранца» – Екатерина II [2]). И все-то они делали не так, и не тогда, и вообще – «нерешительность их превосходила» его «понятие». Екатерина II (такая же «великая», как и Невский – «святой»), знала цену генералу Суворову и использовала его строго по назначению. Он «зачищал» территории после подавления Пугачевского бунта: два года карательных операций против женщин и детей принесли чины, ордена и славу. Кстати, забыла, до орденов был особенно падок, писал, например, французкому посланнику, пригласившему его на вечеринку во Французкое посольство: «Рад бы прийти, да стар стал, чулки сползают» – тонкий намек на то, что у него еще нет ордена Подвязки, который носили под коленом. Орден ему, разумеется, подарили. В 1783 году он душил волнения нагайцев, возмутившихся попытками выслать из Крыма последнего хана Шагин-Гирея и покончить с обещанной автономией; потом выселял из того же многострадального полуострова православных его жителей (возможно первая депортация целого народа в истории России); эскортировал в ссылку Шагин-Гирея (хан, официально еще не «бывший», видя жестокость, с какой Суворов уничтожал мирных и безоружных нагайцев, прекратил пассивное сопротивление – «таманское сидение» – и согласился покинуть Крым [3]); топил в крови Прагу… На этой последней, пожалуй самой «блестящей» победе «полководца» стоит остановиться подробнее, о ней почему-то скромно помалкивает официальная «историческая наука».

После французкой революции 1789 года Екатерина II все дипломатические силы устремила на то, чтобы «<…>подвигнуть венский и берлинский дворы в дела французские… Есть соображения, которых нельзя высказать; я хочу вовлечь их в эти дела, чтобы развязать себе руки; у меня много предприятий неконченных, и надобно, чтобы они были заняты и мне не мешали» [2]. Одним из «неконченных предприятий» было уничтожение Польши. Поляки тоже не чувствовали себя в особенной безопастности, имея перед глазами примеры Крыма, Молдавии, Северного Кавказа, и решили покончить с традиционной демократической вольницей – дали королю новую конституцию, укрепляющую монархию. Вот это и возмутило «великую» абсолютную монархиню: как, мол, так, от демократии отказаться?! Чем не повод для вторжения и решения «польского вопроса»? Через год после принятия поляками новой конституции (1791) Россия вступила в Польшу для «защиты ее демократических свобод». Польское население восстало. Возглавил восставший народ полковник Тадеуш Костюшко. Силы, разумеется, были неравны и восставшие терпели поражения. Наконец, восстание было подавлено во всей Польше, кроме Варшавы. Там, в пригороде, в Праге, забарикадировались тысячи безоружных жителей Варшавы и близлежащих деревень. Русские войска обложили пригород и предлагали восставшим прекратить «бессмысленное сопротивление». Длилось это довольно долго – обе стороны искренне не понимали друг друга: восставшие говорили о вещах и принципах, совершенно чуждых русскому – о свободе, Родине, своей земле и будущем детей. Русские генералы говорили о бесполезности голодной смерти, о необходимости покориться воле монаршей. Суворова под Прагой не было, но он рвался туда, он чувствовал, что «Пражское дело» сулит особенно щедрые подарки императрицы, и, по заведенной привычке, строчил доносы на обложивших Прагу генералов, обещал быструю победу над мятежниками. Наконец и ангельское терпение «великой» лопнуло и она послала под Варшаву Суворова. Он пришел, со знанием дела осмотрел стены и укрепления, и дал приказ штурмовать. Давайте послушаем историка русского.

Игорь Долуцкий: «…там написано (речь об учебниках «истории» – иб): «В войнах той славной эпохи выросло новое поколение полководцев…» Это войны ХVIII века. И вот в Польше, например, не будем далеко уходить, товарищ Суворов пришел и осадил Варшаву. И в учебнике истории рассказано, что такое великодушее проявил, что все сдались, никто не пострадал, в общем – все хорошо. За что и фельдмаршалом стал… Суворов… А ученые книги рассказывают нам, что 20.000 покрошили суворовцы там, в Праге… В Варшаве памятник стоит замордованным суворовцами полякам.» (Расшифровка и пунктуация мои –иб)

 

 

history

Эфир «Радио свобода». Screen shot youtube.

 

Личность фельдмаршала магнитит меня давно, с детства, с той самой доски на улице Суворова. Я тогда уже, пяти-, может, шестилетняя, выводила родителей из всякого педагогического терпения непониманием простого факта: как это «полководец» мог «город основать»? Была и еще одна причина, личная. Наша семейная легенда гласит, что один из наших предков, крепостной, служивший при взятии Измаила простым солдатом, проявил такое мужество, смекалку и вообще все те качества, которые присущи из века в век мужчинам исключительно нашей семьи, что попался на глаза лично «самому»! И «великий» подарил нашему предку свободу, новое имя (не называю, чтоб люди не завидовали) и участок земли в свежеаннексированном Вилково. Согласитесь, бывают и менее весомые основания для любопытства. В доме нашем, в Одессе, на Молдаванке, жила дочь бывшего домовладельца. Жила затворнически, ни с кем не общалась. Исключением была моя мама – от нее бывшая дворянка принимала регулярно еду. У этой женщины сохранилась колоссальная библиотека – толстенные, кожанные фолианты с прекрасными гравюрами, переложенными тончайшим, хрустящим таинственно, прозрачным пергаментом. В качестве ли благодарности за еду, или из личной симпатии, не знаю, но я была единственным подростком во дворе, допущенным к этим сокровищам. Среди прочих было там и жизнеописание Александра Суворова, графа Священной Римской Империи и пр. По юности лет я не выписала выходных данных книги, а обширный конспект – целая общая тетрадь! – утратила при нескольких вынужденных переездах. Но Пражское восстание, вернее, подавление его Суворовым, никогда не сгладятся из памяти. Приведенные выше слова Игоря Долуцкого – первое за многие десятилетия подтверждение прочитанного в старой книге. Там приводилась другая, несколько ниже, цифра жертв – 16.000. Но там приводилась и еще одна цифра, о которой не упоминает ни один русский «историк» – 400 легко раненых русских солдат. «Вы вдумайтесь в простые эти строки,// Что нам романы всех времен и стран <…>»… нет, нет вы вдумайтесь, представьте это «сражение»: вооруженные до зубов «освободители» врываются в забитую до отказа обессилеными от голода и жажды женщинами и стариками (повторяю: восстание было уже подавлено, военного сопротивления не было и не могло быть, Костюшко пленен) Прагу, дети в ужасе жмутся к матерям, те простирают над ними инстинктивно руки… и летят на окровавленную землю эти руки, а за ними и головы детей. Простые русские парни в тесноте и угаре рубят с плеча всё, что шевелится: «Так их! Руби! Свободы вам?! Получай! Получай! Польские сволочи!»

 

ШЕСТНАДЦАТЬ ТЫСЯЧ УБИТЫХ ПРОТИВ ЧЕТЫРЕХСОТ ЛЕГКО РАНЕНЫХ

 

Это, вне всякого сомнения, самая великая победа «полководца»: потери – нуль – те 400 – это вывихи суставов – плечевых, локтевых, кистевых – попробуй, поруби такое количество сволочи! Ну и что, что дети? Силы, что ли не надо, чтоб рубить?!

И это еще не все. Вечером, после «блестящей победы», «полководец» послал дочери стихи (Суворов писал стихи, не знали? Похуже Ломоносова, но, как говорят в Одессе, все-таки!):

 

Милый друг, Наташа,

Костюшко злой в плену:

Взяла вот так-то наша!

 

Это игривое стихотворение своей дочери написал человек, за час до того хладнокровно вырезавший 16.000 безоружных поляков.

 

Еще из книги осталась в памяти английская карикатура того времени: трон с «великой» перед троном – Суворов, подобострастно подающий «великой» головы поляков. Карикатуру мне удалось разыскать в Интернете:

Карикатура на графа Суворова после подавления им восстания Костюшко в Польше - Н_2015-07-19_14-03-03

 

 

«Царское возрождение» – престарелая Екатерина II пытается кровью поляков вернуть себе молодость.

 

Я возвращаюсь снова и снова к этим цифрам… 16.000… 20.000… – какая разница? Могло быть и больше, и меньше… Стойте! Не перебивайте – я и сама знаю, что негоже всуе кидаться тысячами невинно убиенных. Для меня сейчас важна эта – ни математически, ни  этически, ни морально – невозможная пропорция: как сравнить «убитых» и «легко раненых»? На каких весах взвесить? Ведь даже в Беслане каратели потеряли десятерых палачей… Ведь даже там можно вывести пропорцию «победы»: 375/10. [4] А вот в Праге – нельзя.

Ответьте мне на вопрос:

Битва это или бойня?

И как назвать генерала, отдавшего приказ штурмовать?

Победа эта была настолько впечатляющей, что не только многие генералы русские, особенно те, кто носил немецкие фамилии, но и некоторые из аристократии перестали приветствовать Суворова, отказывали ему в приеме. Он же реагировал с пониманием на слабости духа сограждан: «Генералы окружили Прагу и торговались, а народ умирал с голоду. Я пришел и разом все покончил. Я спас поляков от страшной смерти голодом».

А теперь скажите, кто этот «спаситель» – миролюб, «панфилист» бахтияровский или мирозлоб?

Я говорю: мирозлюб – он спас поляков от голодной смерти и с этим не поспоришь.

История эта имеет важное продолжение. Остракизм Суворова запомнился надолго: спустя десятилетия в 1863 году, после очередного подавления очередного Польского восстания, внук фельдмаршала, Александр Аркадьевич Суворов, губернатор Петербурга, оказался в «пятой колонне» – отказался подписать приветственный адрес палачу М. Н. Муравьеву, подавившему восстание, и даже назвал «полководца» «людоедом», за что был третируем русской «общественностью» (см. например, стихотворение мирозлюба Тютчева «Его Светлости князю А. А. Суворову»).

 

  1. v. История имперской болезни

 

«<…> история вообще существует лишь потому,

что является самым надежным способом

исказить прошлое.»

Александр Невзоров [5]

 

В предыдущих главах мы доказали, что фактом рождения Российская империя обязана гражданской войне. Мы показали, что война идет, не прекращаясь, вот уже восемь столетий. (В скобках заметим, что и во время Второй Мировой, гражданская не отдыхала – Москва продолжала святое дело террора народов на оккупированных территориях под личиной «партизанского движения» – любознательные найдут богатый метериал по этой теме здесь: [6]). Мы показали также, что у страны, живущей войной против собственных народов, не может быть армии в общепринятом смысле и значении, армия ее – особая, специфическая и полководцы соответствующие. Теперь, думаю, читатель готов ответить на вопрос: может ли в стране гражданской войны существовать история как наука?

Попробуем ответить и на этот вопрос.

В мононациональных государствах, к каким относится подавляющее большинство государств планеты – страны «нового света» – не исключение: здесь нет «наций», претендующих на «территорию», «ущемленных» утратой этой территории или вынужденных жить под игом других наций, – в этих государствах история остается более или менее объективной, независимой наукой. Здесь общество веками вырабатывало сходные принципы морали, формы и образцы поведения и пр., и история служит интересам и потребам нации из поколения в поколение. Здесь возможно развитие истории как науки: совершенствование методов, способов, открытое состязание версий и теорий, развитие научного «инструментария».

История многонациональной империи, исходя из вышеизложенного, невозможна как таковая. Здесь сталкиваются интересы народа-лидера и остальных народов на одном уровне и противоречия между порабощенными народами между собой – на другом. Субъекты исторического процесса видят отправные и поворотные его пункты с разных перспектив, привидение их к общему знаменателю исключено.

История государства, находящегося со дня основания в состоянии гражданской войны – невозможна в принципе. Здесь идет речь уже не просто об обосновании и оправдании этой войны, порабощения, подавления, сопротивления – здесь идет о выживании миллионов современников, здесь нет и не может быть «теоритического» спора – исторические факты и события выходят на улицу и, становясь достоянием широких масс, превращаются в оружие. «Напластования романтических фантазий, злонамеренной лжи, фальсификаций, собственно, и составляют сегодня российскую историю. Десятилетиями она писалась в основном с одной целью: представить торжество самостийного тоталитаризма единственным смыслом всего тысячелетнего развития страны. В свою очередь простецы черпали в величии предков, иногда сомнительном, утешение в своем бездарном и бессмысленном существовании. Беда в том, что в России до сих пор не появился другой заказчик истории, кроме государства и униженного народа. Кажется, история нам нужна исключительно для самоутверждения и самовозвеличивания, а не для самопознания и самообъяснения» [7]. Простим «историку» его «десятилетия» фальсификации истории, цифры подобного масштаба более корректно обозначать «столетиями», простим ему и «тысячелентнее развитие страны» – «историк» не в ладах с цифрами, не следует его подозревать в очередной попытке фальсификации.

История многонациональной империи из науки превращается в своего рода религию, в постулатах которой не смеет сомневаться никто. Это прекрасно понимал еще Ломоносов, требуя, чтобы российский историк был «человек «надежный и верный и для того присягнувший, чтобы никогда и никому не объявлять и не сообщать известий, надлежащих до политических дел» <…> должность эту можно поручать только «природному россиянину». Да еще такому, «чтоб не был склонен в своих исторических сочинениях к шпынству[5] и посмеянию» [8]. Народный «самородок»-алкоголик был таким же «ученым», как и Невский «полководцем» – это всё фигуры сказочные, слепленные не очень удачно и счастливо на скорую руку из подручного материала – лучших просто не было. Наш «академик» не просто сформулировал основную идею «русской исторической науки», но и защищал ее на деле: избивал, например, историка Миллера прямо на заседаниях Академии за то, что тот осмелился полагать, будто «исследователь прошлого «должен казаться без отечества, без веры, без государя – все, что историк говорит, должно быть строго истинно и никогда не должен он давать повод к возбуждению к себе подозрения в лести» (там же). Крамольность высказанной мысли немца-историка на службе русского двора, я не берусь даже комментировать, как и само-собою разумеющуюся, естественную, живую реакцию на нее патриота Ломоносова.

Как видим, историческая ложь, фальсификация, подтасовка фактов – все это изобретения далеко не коммунистические, они имеют глубоко национальные, имперские корни, вековую традицию и обслуживают единственно верную, каноническую версию возникновения и существования империи. «Конечно, само по себе время — это кривая и мутная линза. Но на его окривляющие возможности не всегда можно положиться. Оно не позволяет в «аккурат» приспособить прошлое для нужд той или иной идеологии, а никакого иного предназначения, кроме идеологического, у прошлого нет и никогда не было» [5]. Именно поэтому искажение временной «линзы» ведется в России планомеренно и регулярно веками, и именно поэтому всюду, где я употребляю слова «историк» или «история» в отношении официальной России, я беру их в кавычки – здесь речь не о науке, но единственно о искусстве оптической дисторсии прошлого.

 

История России это прямой «особый путь» «великого народа», всепокрывающей «духовности» и неколебимых скрепов, прерываемый, в положенные исторические моменты, различными «реформаторами». Если всмотреться внимательно во все реформы – от самых древних, до путинских, – ясно выступает простая закономерность: рефоматорский зуд охватывал российских сатрапов в те моменты, когда научно-техническое отставание России достигало известного, критического уровня. Именно в эти моменты и «вспоминало» руководство, что Россия страна европейская, цивилизованная и культурная, приглашало иностранных специалистов, привлекало инвестиции. «Вдумайтесь: Россия, руда лежит под ногами — а мы покупаем железо и порох у нашего врага, Швеции. Первые специалисты по геологическому разведыванию были приглашены из Англии, первый оружейный завод был построен голландцем, первое серебро в Сибири было найдено в XVIII веке, а до этого, кроме пушнины, мы не брали из Сибири ничего. Около 100 лет Аляска входила в Российскую империю — там не удосужились провести даже геологическую разведку, единственное, что русских в ней привлекало, — это мех калана. Когда калан был истреблен, они начали давать взятки американским сенаторам, чтобы те Аляску купили. Через пару лет после продажи там нашли золото и нефть. У нас не сложился механизм инновационного движения вперед, метод освоения новых знаний, их имплементация на практике <…>» [9]. Как только Россия получала то, что было ей необходимо для производства современного вооружения и отраслей промышленности, обеспечивающих это производство, реформы сворачивали, иностранцев изгоняли, инвестиции приватизировали (национализировали). Пока уничтожение себе подобных вели кустарно-кухонными колюще-режущими средствами, никакого реформаторского зуда русские цари не испытывали. С ростом технического прогресса и изощренности способов и орудий уничтожения сапиенсов-соседей, потребность в «реформах» стала хронической и промежутки времени между реформами постоянно сокращались. Изобретение парового двигателя вогнало последний гвоздь в крышку империи, а «ракетный щит» Рэйгана – поставил крест на попытках коммунистов продлить агонию покойницы.

Цель этой главы не критика российской «истории» и даже не критика или анализ «реформ» или «реформаторов» – на это у меня нет ни времени, ни средств, ни возможностей – это геркулесово испытание может быть исполнено лишь постепенно, многими, многими независимыми историками и потребует для своей реализации десятилетий. Я хочу – очень коротко – остановиться на одном, критическом, моменте в жизни любого организма – биологического или политического – на его смерти.

Если когда-нибудь, кто-нибудь, где-нибудь – пусть хоть у Кремлевской стены, – решит установить памятник Российской империи, то я предлагаю следующе даты на цоколь:

 

31.05.1223г. – 19.02 (03.03 н. ст.)1861г.

 

Понимал ли Александр II, что указом от 19.02.1861 года делает империи смертельную инъекцию? Не знаю. И никто, никогда уже не узнает. Был ли у него выбор? Выбора у него не было – это известно доподлинно. «Любую традиционную империю можно сравнить с велосипедом, который едет только до тех пор, пока крутятся педали внешней экспансии. Остановка или даже замедление означает крушение»[10]. «Крутить педали» может лишь военная промышленность, современная и хорошо вооруженная армия. Крымский позор, стоивший жизни папе Николаю-«палкину», показал, что «велосипед» остановился. Он еще балансирует, падение в такой ситуации – лишь вопрос времени и любой легкий ветерок может грохнуть «гиганта» о земь. Выхода у Саши не было, но был шанс. И он этим шансом воспользовался.

Никите Михалкову, при всей спорности его дарований, в одном отказать было бы несправедливо, а именно – в ограниченности интеллектуального горизонта, но и при всей скудости последнего, одну вещь угадал он совершенно правильно: отмена крепостного права – главная катастрофа России. Крепостное право – та форма организации общества, которая позволяет, во-первых, уравнять все народы – включая и русский – в их правах, вернее, бесправии; во-вторых, вводит своеобразный фильтр, выпускающий отдельных рабов наверх, на этажи бюрократии, делая их таким образом, надсмотрщиками над рабами-рабочими. Здесь, упоминая бюрократию, следует уточнить, что под этим понятием я разумею «вертикаль власти» – всю армию поработителей, все ее отделы и направления; это не только управленческий и силовой аппараты различного уровня, это культура, средства массовой информации, искусство, наука, спорт, религия. Назначение этой массы рабов, приподнятых над остальными и обласканных властью, усиление и оправдание закрепощения. Другой цели у них нет. И делают они свое дело превосходно, поскольку вынуждены самой жизнью быть страшнейшим и ожесточеннейшим капо: они знают – за любую провинность они и дети их будут мгновенно возвращены в положение «народа», «людей». Все их «таланты» и «дарования» – лишь до тех пор имеют вес и значение, пока помогают держать народы в узде. Страх перед этим возвращением висит на костях их и корежит и без того деформированные, рабские души. В-третьих, рабу, не владеющему ни землей, на которой он работает, ни домом, в котором живет, ни результатами труда, ни даже собственными детьми и женой, терять действительно нечего и из такого материала получается лучшее пушечное мясо. В-четвертых, рабов легче убедить в том, что причина всех бед и несчастий – сосед, и поддерживать таким образом вечно тлеющие межэтнические конфликты. В-пятых, те, для кого собственная «жизнь – копейка», не ставят и чужую ни в грош, тем более, каких –то инородцев, от которых все горе на Руси-матушке.

Никита прав: без крепостного права России не жить, но из этого следует лишь историческая правота ее гибели, но никак не обоснование реанимации в какой-либо форме государственного рабства. Крымская война показала, что для поддержания рабства требуются современные вооружения, им, в свою очередь, – современная промышленность, а последней – мощная сырьевая база. И всё вместе требует образованных солдат, рабочих, техников, инженеров, конструкторов – всего того, чего не могла дать рабская феодальная структура и соответствующая система образования. Круг замкнулся.

Александра поддержали тогда интеллигенты, как обычно играющиеся в демократические игры с «народом» – всякие «почвенники», «славянофилы» и «западники». Но главная поддержка, решающая, пришла от промышленников – они единственные, кто выиграл от отмены узаконенного рабовладения, так сказать, напрямую, – они получали доступ к неограниченному источнику дешевой, дешевейшей рабочей силы (23 млн. рабов – более трети населения империи – получили «свободу» [11]): рабу, привыкшему работать целый день и никогда не видавшему ни денег, ни благодарности, любая заработанная копейка казалась состоянием. Может, Александр рассчитывал закрепостить народ в трудармиях, как это в последствии сделал Троцкий? Не знаем. Так или иначе, но отменой крепостного права он подписал империи смертный приговор. Желая получить образованного солдата, он выпустил на свободу собственного гробовщика. Развитие капитализма рано или поздно ведет к накоплению рабочими капитала, постепенной эмансипации их от работодателя, развитию профсоюзного и социал-демократического движения, возникновению зажиточного среднего класса со своей философией и устремлениями, – все то, что прошла к тому времени Европа за четыре века капитализма. Опыт Европы показал, что эти процессы невозможно ограничить географическими или национальными рамками. Другими словами, развитие капитала неминуемо ведет к росту самосознания национальных меньшинств, следовательно, к росту и обострению национально-освободительной борьбы, усилению центробежных движений. С другой стороны, русские и национальные коллаборационисты, обретая свободу выбора, не станут безоговорочно бросаться в бой за идеалы, которые становятся им день ото дня все более чуждыми. Преславутая «вертикаль власти» – все ее отделы, от армии до «культуры», – теряет свою социально-экономическую привлекательность, перестает быть единственным спасением от царящего вокруг рабства, принадлежность к ней – целью и смыслом жизни. Результат – разложение и деградация властной пирамиды, неминуемый распад империи по национальным границам, утрата Москвою доминирующей позиции и монополии на природные богатства.

К этому все и шло. Конец был настолько близок, ощутим физически, что ни Витте, ни «столыпинские галстуки» не могли уже спасти разлагающееся тело полудохлой империи.

Спасение пришло от большевиков.

Большевики победили не потому, что народ «поверил» и «пошел» за ними, и не потому, что «идея», и «сплоченность вокруг идеи» здесь тоже ни при чем, и террор, которым они покрыли огромную страну, тоже не объяснение, – большевики победили именно потому, что предложили более радикальный вариант империи. Ленин не расчитывал удержаться у власти более шести недель [12], его спасла вечная российская гражданская война, которую он перевел в очередную «горячую фазу». Прикрываясь иезуитскими словесами о «праве наций на самоопределение», «свободе выбора народами своего будущего», «русском великодержавном шовинизме», «тюрьме народов», Ленин уже тогда закладывал фундамент новой тюрьмы с которой старая, царская, стоит в том же соотношении, что и пионерский лагерь к концентрационному. И народ русский, прежде всего его интеллигенция, увидел, понял и почувствовал, что появился некто, способный спасти Россию. И народ принял террор как горькое, но необходимое лекарство, как единственный способ реанимации покойницы, и пошел за новым «лекарем». Поверил ему. Коренным народам следовали послания вождя о «свободах» и «самоопределении», а для русских патриотов в Украину были посланы каратели Муравьева, на Кавказ – телеграммы Орджоникидзе с требованием спровоцировать недовольства для того, чтобы Москва получила формальную возможность «прийти на помощь братским народам» Закавказья. И постарался Серго. И они пришли. И помогли. И почти восстановили империю в ее довоенных границах. Вот только «гениальные» тухачевские со сталиными в Польше не справились, а то и Финляндия бы давно уже «добровольно» вернулась в «дружеские» русские объятия, а там и Швеции бы припомнили ее агрессивность в XVIII веке.

Предложенная большевиками шоковая террор-терапия трупа империи, кроме политической слепоты, открыла еще один феномен русского народа: понятие «русский» в самой широкой народной массе, разорвало национальные рамки и превратилось в «имперский». Произошла диффузия или, лучше, поглощение «русского» «московским». Поэтому только для «русского» народа развал империи представлял угрозу крушения планов, надежд и чаяний, лишь для «русского» народа место в «вертикали власти» по-прежнему оставалось целью и смыслом жизни. Дальнейшие события подтвердили это историческое слияние: «Другие получившие независимость народы СССР посчитали перестройку и распад Советского Союза своим освобождением. <…> У русских не было такой возможности отстраниться от негативных сторон советской власти. Им некого было винить, поскольку никакая внешняя сторона не принуждала их принять коммунизм. Тюремные лагеря и ссылки были тоже их собственным изобретением. Русские – единственный народ, для которого распад Советского Союза явился унижением. Так потому, что русские фактически считали СССР новой российской империей. Советский Союз был для них продолжением России.» [13]

Идея «всемирной революции» потому и была такой популярной, потому и сплотила вокруг себя всю Россию – от батрака до интеллигента, – что обещала наконец исполнение заветной «национальной» мечты – «русский мир» в его естественных границах – до Атлантики.

 

  1. vi. Легендарный Т-34 или

Тест на мирозлюбие

 

«When we come to a minefield, –

Zhukov would tell Eisenhower later in the war, –

our infantery attacks exactly as if it were not there.

The losses we got from personnel mines

we consider equal to those we would

have gotten from machine guns and artillery

if the Germans had chosen to defend that

particular area with strong bodies of troops

istead of with minefields.»[6]

 

 

Самый бесспорный симптом мирозлюбия, классический, если позволена будет вольность употребить этот эпитет к новому понятию, – святая вера любого россиянина в то, что живет он в «великой» стране. Пьяный, ленивый и грязный, в давно несвежей сорочке, спортивных штанах с «адидасовскими» лампасами и в домашних тапочках, выходит россиянин на улицу родного Усть-Пещерска, окидывает взглядом лужи, черные дыры оставшиеся от украденных люков канализации, покосившиеся, серые, столетние дома или сырые и холодные современные бетонные уродцы, с неприменными застекленными балконами, вдыхает полной грудью сигаретный дым, который чище окружающего воздуха, чешет волосатую грудь и в очередной раз убеждается: да, живет он в «великой» стране, стране, которой все завидуют, которую все хотят уничтожить. И дела ему никакого до того нет, что фантазии его не имеют ни оснований, ни оправданий; и плевать ему на окружающую нищее отечество-попрошайку реальность, потому что то, что происходит в душе его, – это вера, – она ни доказательств, ни опровержений, ни вообще каких-либо знаний не требует.

Пока жив мирозлюб, Россия – таки-да сверхдержава. Вопрос лишь – «сверх» чего?

В Одессе, на Коссарке, в ста метрах от покосившегося флигеля, где родилась ваша покорная слуга, стоит памятник. На бетонном пьедестале – странное зеленое сооружение на гусеничном ходу с приваренной к башне трубой, изображающей ствол пулемета. Это – танк «НИ». Не слыхали? «На Испуг» расшифровывается. Этим «танком» очень гордятся многие мои земляки, его показывают гостям и туристам и обязательно рассказывают «чисто одесскую хохму» за него. Танк этот выпускали в короткие месяцы обороны Одессы на «Январке» – заводе Январского восстания из листового проката, наваренного на тракторную подвеску. «Та и шо мине той танк? – передают гостям «хохму» члена экипажа «НИ». – Меня снаряд насквозь прошивает и дальше себе летить, и я себе дальше еду!» Когда-то в детстве и я была в восторге от всей истории: от находчивости одесских инженеров, от чувства юмора земляков. Теперь задумываюсь: представьте себе страну, которая своих защитников сажает в консервные банки и посылает на убой – ведь этот «НИ» прошивала даже очередь обычного «Schmeisser’a», а снаряд, прошивая жестянку, если не детонировал, то, вылетая, прихватывал головы, а то и целые тела «танкистов». Памятник этот – не героизму защитников (у жертвенных ягнят нет героизма, есть судьба) и не находчивости инженеров, это памятник преступлению России против своего народа.

Подобные памятники стоят в большинстве городов и даже во многих деревнях бывшего Советского Союза. Правда, стоят на постаментах иные истуканы – легендарные Т-34.

Что объединяет их? Система. «Сверх» бесчеловечная система колониальной империи, «сверх» пренебрежение к жизни граждан. Человеконенавистничество – единственное «сверх», которое следует отнести к российской державе. И еще объединяет их мирозлюбие адептов. К примерам известных мирозлюбов мы обратимся ниже, здесь же лишь коротко отметим, что мирозлюбие в основе своей, в фундаменте, есть, коротко формулируя, восхваление итогов и продуктов империи, оставляющее за скобками методы создания продуктов и достижения итогов. Мирозлюб может критически отностится к коммунистическому режиму, он бывает даже дессидентом, отсидевшим в лагерях, он может реалистично оценивать царизм, может, даже, отрицать «татаро-монгольское иго», но ни за что не усомнится в результатах! Это противоречие он не воспринимает конфликтом, даже малейших душевных неудобств не испытывает, отрицая «иго» как военное вторжение, и следующей фразой заявляя, что «к XV веку все русские княжества объединились вокруг Москвы». Для мирозлюба не существует 300 лет кровавой гражданской войны, уничтожения сотен тысяч славян, ему невдомек, что фразой этой оскверняет он светлую память новгородцев, ростовчан, ярославцев и десятков других народов, против которых воевала все эти 300 лет Москва; мирозлюб, свято и искренне верит в «триединство» словянских народов и ему невдамек, что он расписывается при этом в ненависти к украинцам и белорусам, проголосовавшим за свободу от России; мирозлюб расхваливает Т-34, и убивает вторично целые армии несчастных заложников режима, загнанных в «бронированные гробы» [14] на верную и жуткую смерть.

«Лучший в мире танк» был действительно скоростным, маневренным с мощной пушкой, современной наклонной лобовой броней, дизельным двигателем, все это – святая тактико-техническая правда, как правда и то, что сконструирован он был «на раба» – с полным пренебрежением к жизни человека, воюющего на нем. Любое попадание противотанкового орудия, почти гарантированно вызывало детонацию боезапаса, но, даже если этого, по счастью, не происходило, внутренность танка превращалась в пекло: возгоралось все, что способно было гореть. У экипажа было не более 90 секунд для того, чтобы выбраться из пекла, в котором начинал плавиться металл. А непомерно тяжелые люки невозможно было открыть – их переклинивало ударной волной или температурой взрыва. Но, даже в удачном бою, когда вражеские снаряды не попадали в танк, воевать на нем было смертельно опасно: механик водитель вел танк практически вслепую – ничего, кроме дыма, пыли и гари он не видел и видеть не мог, кроме того, советские танки не имели радиосвязи, следовательно, ни о каких тактических изменениях в ходе боя речи быть не могло – неслись вперед, как перед боем было приказано. При формировании новых экипажей, впервые встретившиеся танкисты приветствовали друг друга не словами «Привет!» или «Как дела?» и не вопросом «Где уже повоевал?», но вопросом: «Уже горел?», а самый распространенный анекдот того времени звучал так: «Политрук рассказывает молодому танкисту о том, что во вчерашнем бою погибли все его товарищи, на что солдат, вытянувшись по команде «смирно» и козырнув, отвечает: «Приложу все усилия, чтобы сгореть в следующем бою!» [14]

Техника никогда не бывает идеальной, тем более, такая сложная, как танк. При конструировании невозможно учесть всех деталей и нюансов, да и конструктора не провидцы – они работают, исходя из прошлого опыта и прогнозов развития. Поэтому техника рождается, испытывается, изменяется, и снова, и снова, и снова испытывается, «растет» и обрастает изменениями, «мужает» в боях и снова модернизируется. Это – нормальный, общий путь. Это надежный, но очень, очень дорогой и медленный путь. Отличие Российской рабской ментальности на всех уровнях – от Сталина и до последнего механика-водителя горящей «Т-тридцать четверки» в стремлении победить «любой» ценой. И цена эта была одна – человек.

О недостатках танка знали все, но исправлять их было запрещено. Никакие серьезные изменения, улучшения, модернизация, не говоря уже о новых моделях вооружения не допускались. Делалось это по двум причинам: во-первых, чтобы не вносить сбои в налаженное производство и не замедлять темпы выпуска продукции (см. ниже статистику выпуска «Т-34» в 1943г.); и во-вторых, для того, чтобы не тратить время на изменения в подготовке экипажей [14].

Германия за всю войну выпустила 1.354 «Тигра» и 5.976 «Пантер» [15]. Производство одних только Т-34 превысило в 1943-м году уровень 15.000 (там же, р. 180). Эти цифры однозначно и четко ставят жирный крест на двух легендах: о том, что «мы умели воевать» и о том, что «Т-34» – лучший танк Второй Мировой войны». О том, что воевали мы числом, а не умением, что попросту завалили трупами германский фронт, пишут уже давно и многие, теперь можно добавить: мы и металлом завалили немца так, что он просто не мог уже сопротивляться. Для кого приведенных цифр мало, сравните статистику Курской битвы.

Вышесказанное подтверждает и бескомпромиссная статистика: из 403.272 танкистов и танкисток (были, оказывается, и женщины в танках!), призванных за годы войны, 310.000 остались в машинах навсегда. 77% – такова была вероятность погибнуть в «лучшем танке Второй Мировой войны», т.е. из четырех призванных трое были гарантированно покойниками [16].

 

* * *

 

Крепостное право – единственно возможная форма существования России. Заслуга Ленина и его последователей в том, что они поняли суть и значение крепостного права и восстановили его в более жестком варианте. Это продлило агонию на 70 лет.

Коммунистическая терапия не помогла. Прогресс развивается дальше, развивается ускоренно, не может не развиваться, точно также Россия развиваться не может. Пропасть между Россией и свободным миром растет не по дням, а по часам. Компьютеры, робототехника, новые технологии в области энергетики, интернет – все это, вольно или невольно, усугубляет агонию империи. Как я уже указывала в первой статье цикла, свободная, масштабная наука в рабской среде невозможна. Коммунисты пытались решить проблему шпионажем. Так удалось украсть многие достижения в оборонных областях исследований, но глобальной проблемы это не решило и решить не могло. За рамками интереса, просто за рамками физических возможностей сверхмощного разведовательного аппарата Кремля, остаются тысячи и тысячи новаций и изобретений, без которых воображаемый военный паритет, в конечном итоге, невозможен. Россия будет всегда на пол-шага отставать от свободного мира: можно украсть и скопировать продукт, но невозможно наладить его серийное производство без соответствующих отраслей промышленности и технологий, и уж вовсе исключено выпустить последующие модели того же продукта.

В заключение позволю себе повторить цитированное выше место [9], добавив лишь одно предложение: «<…> У нас не сложился механизм инновационного движения вперед, метод освоения новых знаний, их имплементация на практике — это объясняется не только религией, <…> Однако роль религии тоже была немаловажной.»

 

Список источников:

 

  1. Николай Усков: Упущенный шанс России, сноб, 19.05.14
  2. Николай Усков: Екатерина Великая. Первая русская революция, сноб
  3. Богдан Короленко: Шагін-Гірей. Сокіл, впольований двоголовим орлом, УП, 24.06.2014
  4. Beslan school siege: Материал Википедии
  5. Александр Невзоров: Девушка с восстановленной честью, сноб
  6. В. Батшев, Власов, т. 1-4, Мосты, Франкфурт на Майне, 2000г.
  7. Николай Усков: Невзорову: о чести девушки, сноб
  8. Олесь Бузина: Русь родом из Швеции, Время и люди, 20.11.2010
  9. Николай Усков: Россия живет в мифах, а не в истории, сноб, 15.04.15
  10. Федор Клименко: Как жить, когда по соседству с тобой разваливается Империя, „Русский монитор“, специально для УП
  11. Glory to the ‚Russian World‘, By MICHAEL KHODARKOVSKY, OCT. 13, 2014
  12. Das Schwarzbuch des Kommunismus, Piper Verlag, München, 1998
  13. Тимо Лайне: Почему с русскими так трудно говорить о политике?, Мосты, Франкфурт на Майне, №44, с. 257
  14. Catherine Merridale, Ivan’s War, The Red Army 1939-45, Faber and Faber, London, 2005
  15. Stephen J. Zaloga and Leland S. Ness, Red Army Handbook, 1939-1945, Stroud, 203, p. 169.
  16. Erickson, The System and the Soldier, in Paul Addison and Angus Calder (Eds), Time to Kill, London, 1997, p. 234

 

Ирина Бирна                                                                                                                 Neustadt, 31.07.2015

[1] «Россию можно одолеть лишь правдой и предложением справедливости высшей, чем та, которую ей сейчас предлагает ее власть» (укр.)

[2] «Здесь больше, чем может показаться на первый взгляд» (англ.)

[3] «… от Мааса до Мемеля,// От Етча до Бельта…» (нем.)

[4] «Хамбахские гуляния» (нем.)

[5] Шпынь – человек, склонный к насмешке, сатире, шутник, балагур (устар.)

[6]«Когда мы подходили к минному полю, – рассказывал Жуков Эйзенхауэру позже в ходе войны, – наша пехота атаковала так, словно никакого минного поля не было. Потери, которые мы несли на минных полях, мы считали равными тем, что мы имели бы от пулеметов и артиллериии, если бы немцы решили защищать эту отдельную территорию войсками, а не минным полем.» [14] (англ.)