ЖИЗНЬ ЗА ОКНОМ

(главы из книги)

Путевые художественно-публицистические зарисовки с натуры

Свиновище

Не пугайтесь, друзья, и не откладывайте журнал в сторону – речь пойдет не о сельском хозяйстве и не о животноводческой составной его; перед вами не ужасная повесть о клонированных свиньях-людоедах пантагрюэлевого масштаба и даже не о повадках нынешних политиков. Речь, как всегда, обо всем понемногу: о жизни и нас с вами в ней; о истории, политике, природе и людях, каких встречаешь, выходя за двери. И нашим, и вашим. Никаких обид. Ничего личного.

I

Это была обычна сезоном объяснимая хандра: меж серых полос серого, бесконечного дождя и скованных серым морозным туманом, внезапно сменившим дождь, волнистых линий Хаардта[1] – известных картин зимней Райнской долины – мне стал являться пустынный пляж и туман над морем, медленно и осторожно выталкивающим, как вежливый официант надоевшего, подпитого посетителя к порогу бодеги[2], мелкие волны; и взгрустнувшие среди замерзшей пены чайки; и тоскливый, сквозь туман, рев маяка, молящего путника обратить внимание на его отчаянное одиночество… И возмечтала я, и возжелала этого одиночества, как цели существования, как чудесного средства, долженствующего избавить от неведомой, но давящей ноши. Не знаю, не умею объяснить происхождение этой фантазии, жила ли она всегда во мне, родилась ли рассказами Штефана Цвайга и Томаса Манна, только желание побродить в одиночестве по песку, переворачивая носком сапожка мелкие камешки и ракушки, вязкими, как туман, минутами смотреть на надувшихся на весь белый свет чаек, становилось все более и более довлеющим. Уже виделся мне полупустой отель и удивленные взгляды служащих, пытающихся разгадать причины, загнавшие меня сюда; видела я ресторан вечером: тут и там два-три посетителя – пенсионеры, средней руки… И вот я уже упражняю мою способность сочинять: придумываю им биографии, интриги, наделяю характерами и страстями… А, может, эти полупустые ресторан, отель и курортный городишко без имени, поразят меня нечаянной встречей… Как знать…

Так думала я, листая туристические каталоги, спокойно перенося удивление сотрудников турбюро и копаясь в дебрях интернета; так продолжала я думать во время езды к цели – десять авточасов – до города Свиновище, Польша (как въедете, за Щецином – сразу налево).

С тех пор, как великие немцы Цвайг и Манн делили с читателями свою тоску, человечество умудрилось более чем утроить свое поголовье. Более того, финансовые возможности человечества тогда и сегодня сравнивать никак невозможно: наши жалобы и скулеж совсем иного уровня. И еще более важно: спорт и туризм занял в нашей жизни место, которое ранее занимали болезни, работа, семья. Помните об этом, когда зимним дождливым вечером вам привидится вдруг пустая ресторанная зала и официант, благоговейно рекомендующий закуску и вино к мясу.

Если бы не было избито и испошлено, изношено до бахромы и дыр, следовало бы сказать: «Польша – страна контрастов», но мы говорить этого не станем, хотя ничего лучше не придумаешь. В Польше, подобно мелкозернистой черно-белой фотографии, резко обозначена граница «до» и «после» вступления в Единую Европу: построенные на европейские деньги, при помощи европейских специалистов, дороги; жилые многоквартирные высотки и индивидуальные коттеджи, восстановленные архитектурные жемчужины конца позапрошлого и начала прошлого века, здания; магазины, ни в чем немецким, испанским или бельгийским не уступающие, но радующие ценой туристов из этих стран. И между всем этим – заброшенные, полуразрушенные здания, разбитые тротуары, запущенные парки и физическое воплощение ностальгии: заборы, запреты, заслоны и замки.

Не знаю, как для вас, дорогой читатель, но для меня важнейшим признаком нового является видимое отсутствие полиции. Ничто не дарит мне большего спокойствия и ничто не повышает так чувства безопасности, чем отсутствие полиции на улицах городов. Это – не парадокс; это – жизненный опыт. Я живу в Германии уже третий десяток лет, изъездила ее всю – от Фрайбурга до Ростока и от Пассау до Аахена и за все эти годы ни разу, нигде не попадала под контроль дорожной полиции, а людей в униформе встречала лишь в центрах больших городов – Мюнхена, Кёльна, Хамбурга… Вот ведь тенденция, о которой следовало бы задуматься: почему количество аварий и погибших в них водителей, пассажиров и пешеходов прямо пропорционально числу полицейских на улицах? Почему та же пропорция верна и в случае уголовных преступлений, изнасилований и хулиганства? Забегая вперед скажу: за неделю моего польского отпуска я не встретила ни одного полицейского и не смогу, хоть платите все деньги, описать их униформы, повадок или придирок, которые они находят для улучшения своего бюджета. Я даже почему-то уверена, что поборы на дорогах ушли в прошлое вместе с породившим их коммунистическим унижением любой работы.

Мне приходилось неоднократно бывать в Польше в 90-х и начале 2000-х. Одному богу всемогущему известно, если его бухгалтерия ведет подобную статистику, сколько каталогов «Neckermann», «Quelle» и им подобных «раздарила» я полицейским, сколько портретов Аннетты фон Дросте-Хюльсхоф[3] перекочевало в их карманы, после кратких монологов о том, что моя машина грязна, «резина» изношена (польские полицейские тех лет обладали способностью видеть износ покрышек на проезжающей мимо машине!) или, наконец, за то, что сижу в припаркованной на стоянке машине, не пристегнувшись ремнями безопасности. Спорить было бесполезно. Ответ был один, видимо, заученный и растиражированный в цеху этих любознательных и одаренных фантазией служителей порядка: «Мы можем проехать в участок… Там вы посидите 2-3 дня, пока мы свяжемся с посольством, сверим ваши данные…» Согласитесь, что прошлогодний «Quelle» или 20-30DM – вполне приемлемая и даже гуманная альтернатива.

Все парковки у гостиницы, были заняты; легковушки с немецкими номерами – Ляйпциг, Дрезден, Берлин, Франкфурт (Одер)… Два больших туристических автобуса – тоже восточногерманской прописки – блокировали ближайшие подъезды к зданию.

Холл был полон: здесь стояли и сидели, медленно прогуливались, беседуя и огибая груды чемоданов, сумок и пакетов, пенсионеры. У рецепционной стойки, мне предстояло убедиться в том, что черно-белая фотография – это лишь внешнее проявление внутреннего разлома души и менталитета поляков. За стойкой стояли два администратора: молодая женщина и пожилой мужчина. Женщина была занята длинным объяснением с какой-то пожилой дамой, и мужчина приветливо улыбнулся мне, приглашая. Я подошла и назвала себя, сообщила, что номер зарезервирован на мое имя. Мужчина сверился с компьютером, согласно кивнул, спросил удостоверение личности, какое-то время разглядывал его… и попросил предъявить ваучер – распечатку того самого документа, который был высвечен перед его глазами на мониторе. Желание его было высказано предельно вежливо и, тем не менее, оставляло осадок некоего недоверия ко мне и той информации, что я сообщила о себе. Тем более царапало оно мою гордость, что было сформулировано после предъявления удостоверения. Номер зарезервирован на имя, названное в удостоверении; за номер уплачен аванс картой «American Express», имя владелицы карты тоже у него перед глазами; оба имени совпадают, не так ли? Сама обладательница удостоверения и карты присутствует тут же, в натуральную величину и может быть сравнена с фотографией… Так какой смысл в этой двойной, вернее даже тройной, проверке? Мужчина выслушал мою железную логику молча и без малейшего проявления эмоций. Спорить не стал. Он повторил лишь просьбу. Тогда я указала на то, что интернет-страничка гостиницы не обязывает распечатывать какие-либо документы с целью подтверждения факта бронирования, кроме того, каждый распечатанный лист наносит вред окружающей среде… Поляк по ту сторону стойки продолжал улыбаться. Просьбу повторить считал уже невежливым. Я поняла: европейская тренировка по работе с клиентами, свежая рубашка, вполне приличный пиджак и компьютер – внешние, легко копируемые признаки Европы, ментально же администрация гостиницы находилась еще в мире проверок, подозрений и запретов. Ни аусвайс, ни кредитная карточка администратора не интересовали, доказательством того, что перед ним стоит именно гостья его гостиницы, не являлись. У него была инструкция и один из ее пунктов требовал проверки ваучера. Я мысленно плюнула и достала из сумки ваучер.

На ваучере мое знакомство с польскими контрастами не закончилось. Оно им началось. Вежливый администратор осведомился, собираюсь ли я пользоваться закрытой стоянкой во дворе гостиницы. Отсутствие на улицах и дорогах полицейских – знания более позднего периода, в момент же вопроса я решила, что дополнительные €20 за уверенность в том, что я уеду на том же средстве передвижения, что и приехала, вполне разумная цена. Администратор попросил меня заполнить еще один формуляр, после чего «зарядил» электронный ключ комнаты дополнительной функцией открывания шлагбаума стоянки. Вместе с ключом он протянул мне следующий – третий – формуляр, где следовало указать дату, фамилию, номер комнаты и машины.

  • Эту бумажку вам следует всякий раз оставлять под лобовым стеклом, так, чтобы ее хорошо было видно.
  • Позвольте, – не унималась я, плохо еще ориентируясь в польских контрастах, – стоянка закрытая, так? (Улыбка администратора. Никакой вербалики.) Попасть на нее можно лишь по этому ключу, я правильно поняла? (Передо мной – вежливость и дисциплина – не двигаются ни брови, ни ресницы, весь администратор – сплошное материальное воплощение уважения ко мне и моим желаниям, включая и желание быть непонятливой.) Следовательно, никто посторонний ни въехать, ни тем более выехать со стоянки не может, или я ошибаюсь?
  • Нет, нет, вы совершенно правы. Никто. – Вдруг прореагировала вежливость, почуяв опасность репутации предприятия.
  • Так какой смысл в этой бумажке? Кроме того, что она выставляет на показ мои персональные данные? Не добавить ли еще и домашний адрес с телефоном? Чтобы любопытные ребята могли проверить, выключила ли я утюг перед отъездом?

Администратор проследил, как я заполнила номер машины и воскликнул:

  • Вы из Нойштадта?!
  • Да. Почему?
  • А я из Маннхайма! – радостно сообщил он и поведал: – я работал всю жизнь в Маннхайме, а на пенсию вернулся сюда, на родину… Тут вот немного подрабатываю. Помогаю… – Его немецкий был действительно не университетским, грамматически стерильным, но живым и дышащим языком будничного общения, пересыпанный специями эмоциональных частичек.

После этого всплеска эмоций, администратор, неожиданно превратившийся в земляка, спросил уже потеплевшим голосом, собираюсь ли я пользоваться сауной и бассейном. Я не собиралась, но не рассказывать же ему сейчас о песке, камешках и чайках! – и ответила положительно. Тогда он протянул мне еще одну карточку. Карточка в моей руке была из ламинированной бумаги, размером с кредитную и изображала какие-то волны ядовито-синего цвета, кресло-шезлонг и еще что-то – не то утопленника, не то устройство для загара – разобрать было сложно: от многократного использования пленка расслоилась, и бумага подверглась разрушительному воздействию влаги.

«Итак, – рассуждала я, поднимаясь в отведенный мне покой, – гостиница гордо называет себя «SPA», значит, каждый гость имеет полное и неотторжимое право пользоваться сауной и бассейном. На это указывает и интернет-страничка… Зачем дополнительные карточки?»

Номер был вполне приличным, т.е. таким, какой получаешь в гостинице трехзвездной категории, когда-то замахнувшейся на четвертую звезду, но павшей надорвавшись. В коридоре несло общепитом. За дверью комнаты пробегал коротенький коридор – как раз на длину душа, туалета и умывальника, доступ к которым скрывала дверь слева. В конце коридорчик расширялся до комнаты – слева стенной шкаф, посередине – двуспальная кровать, над ней бессмертный ландшафтик или натюрмортик, напротив – плоский экран телевизора, под ним, и тоже на стене – телефон, прямо – окно и дверь на балкон. Справа и слева от кровати – ночные столики с настольными лампами, назначение которых остается тайной великой дизайнеров интерьера: для чтения это милые, такие красивенькие конструкции, совершенно непригодны. То же можно сказать и об оригинальном решении телефона: его расположение на стене в ногах кровати исключает возможность поболтать лежа, кутаясь и нежась, записать что-нибудь во время разговора, случись такая надобность или совмещать разговор с любимой телепередачей. Впрочем, мобильная связь в корне изменила наши привычки, и телефон в гостиничном номере несет скорее декоративную, чем функциональную нагрузку. Между стенами и тремя сторонами кровати оставалось ровно столько свободного пространства, что уже на третий день я привыкла использовать его в полном объеме, оберегая ноги от новых синяков. Уют дополняли два стула и круглый столик на одной ножке. Назначение этих предметов меблировки открылось мне буквально в следующую минуту: к двери балкона можно было подойти, лишь совершив хитроумную рокировку: один из стульев поднять над кроватью и, развернувшись вокруг своей оси, поставить за собой, а столик со вторым стулом отодвинуть в щель между окном и кроватью. После этих эволюций я оказалась в мышеловке, хотя и хорошо проветриваемой.

Распаковавшись скоренько и разделив вещи между полками и «плечиками» шкафа, я отправилась на пляж, переворачивать в задумчивом одиночестве камушки и ракушки, и обдумывать сцены задуманного романа.

Было субботнее послеобеда. Небо свободно от туч и низкое солнце красило розово торговую марку Медзиздрое (я, кажется, забыла упомянуть, что городок, в котором я собиралась насладиться зимним одиночеством, называется Медзиздрое, а вынесенное в заголовок броское Свиновище – имя районного центра, километрах в 10-ти северо-западнее) – длинный пирс, к которому летом причаливают прогулочные катера. Волны прямо у моих ног лениво втирались в примороженный песок. На песке, вперемешку со льдинами и оттаявшими на солнце лужицами, ждали моего сапога камешки и ракушки, кривыми линиями границу последнего прилива обозначила морская трава… Все до мелочей, включая нахохлившихся чаек, было как в мечтах… Кроме одиночества. По пляжу шаталась группами, тройками и парами разновозрастная публика: торжественно прохаживались пенсионеры, прыгали, повизгивая и непонятно чему радуясь, какие-то дети, жались друг к другу свежевлюбленные подростки, делая вид, что ежатся от холода. Звучала сцена явно по-польски – шипяще, немецкая нота тоже присутствовала, пусть и уступала польской и чайкам.

Правда европейского благосостояния представала во всей своей неприглядной наготе: февральский балтийский пляж, как место последнего «прости» следовало вычеркнуть из списка.

IMG_0464 (3)

Пляж и пирс в Медзиздрое. Закат. (Все фото автора)

Я прошлась, виляя, как осетр на нерестилище, между толпами настырно оздоравливающейся публики и поднялась в город. Поднялась по какой-то контрабандистской тропе, потому что все лестницы, ведущие с песка на пирс или в город, были ностальгически перепоясаны красно-белыми запрещающими лентами.

Пирс выходил из стеклянного павильона, внутри которого расположились кафе и лавочки, торгующие всякой мелочью – от пляжных тапочек до зимних шапок и от ракушек до топорно сработанных подделок навигационных приборов. По левую руку от павильона сразу же начинался пустырь с грудами вывороченной земли, за пустырем шли рядами фанерные киоски – покосившиеся, полуразрушенные, державшиеся, казалось, лишь на рекламе дешевых сигарет, рыбных блюд из свежепойманной рыбы и мороженого. Я пошла вверх по улице. Справа от меня, между мной и морем, тянулись лачуги киосков, слева – дома в стиле «курортный модерн»: похожие виллы читатель найдет во всех «бадах» Германии: Бад-Эмсе, Висбадене, Баден-Бадене, Кюлюнгсборне или Рерике… Между ними стояли их собратья, по каким-то причинам предоставленные безжалостному времени.

IMG_0478 (2)

«Живите в доме – и не рухнет дом» (А.Тарковский)

Впрочем, время возвращаться в гостиницу.

Обратный путь занял всего несколько минут, и я решила продлить прогулку. И попала в следующую колонию низеньких зданий и фанерных киосков, обвешанных уже знакомой читателю рекламой: затертыми ветрами фотографиями рыбных блюд, пивных бокалов и вареников. Между ними кренились в грусти выволоченные на зиму сейнера, лежали якоря, буи, обрывки цепей, канатов и тросов, тут же, у самых зданий, стояли AUDI, Mercedes‘ы, BMW и несколько японских «внедорожников». Некоторые ресторанчики были открыты и на отапливаемых террасах даже сидели посетители. От вида свободно шатающихся кошек и котов, за годы германской жизни я отвыкла совершенно, и теперь эти польские свободные звери, трущиеся о ноги сидящих, на мгновение вернули меня в детство.

В проходе, со стороны въезда, стояли два прилавка, на которых, за которыми, слева и справа от которых, лежала и висела свежекопченая рыба. Черные, лоснящиеся благородным жиром, ремни угрей, бочковатые, отливающие золотом, тушки макрели, филе трески, лосося, тунца, красными горками лежали креветки – все по ценам, масштаб которых вызывает неконтролируемое слюноотделение у немцев. Оскорбительно-таки дешево!

II

В гостинице меня поджидал очередной контраст: время ужина ограничено строгим часом, как в пионерском лагере: 18:00-19:00. Ресторана нет и в помине – огромный, холодный зал аппетит подавляющего интерьера, и «буфет», по-русски почему-то именуемый «шведским столом», вдоль стены. Вокруг толпилась публика. Зал был полон и гудел; позвякивали вилки о тарелки. Я глянула, и первая мысль, пронесшаяся от глаз к затылку, была: «Неужели все немецкие парикмахерские, салоны красоты и студии загара закрылись на каникулы?!» Такой концентрации оттенков блондинистости читатель определенно не видывал. Здесь было все – от иссиня-белого, крахмально-простынного сияния девственной белизны, до серо-пепельных хлопьев, порхающих над остатками сгоревшей бумажной фабрики. Блондинистость принимала самые смелые, временами отчаянные, формы с перекосами влево, вправо или рванувшись вперед так лихо, что казалось волосы с затылка бросились в последний бой против чолочных своих собратьев. Мужские головы украшали не убиенные никакой модой фокухилы[4]. О серьгах и пирсинге и упоминать не следует – здесь очевидность технологического превосходства немецкой промышленности над возможностями каннибалов архипелага Туру-Тату, была неоспорима. Цепи, на которых можно было подвесить якорь баржи среднего тоннажа, блестели на мужских шеях, запястьях и пониже животов. Но что действительно поражало, что волновало чувства и будило воображение, были татуировки. Каждый открытый взглядам квадратный сантиметр кожи покрывали фрагменты нетленки. Из-за воротников дам к ушам и корням волос поднимались загадочные узоры; орнамент, витиеватость которого заставляла ворочаться в гробах каллиграфов средневекового Востока; цветы, бабочки, птички и даже кошечки с собачками… Мужчин на месте собачек украшали бессмертные цитаты, выведенные зюттерлином, мотоциклы и «железные кресты» переданные достаточно близко к оригиналам. Наибольшее впечатление на меня произвела молодая пара с ребенком. Маму, словно бетонный столб, открывающий виноградник, покрывали розы – они выглядывали из рукавов, из-под воротника и декольте блузки, прятались за ушами и уходили в корни волос. Волнующим был этот момент неуверенности: изображена ли вдоль позвоночника опора, вокруг которой вьются розы, или нет? Руки папы до плеч и шею над футболкой покрывал орнамент, навеянный рисунками Майя: угловатые, квадратные переплетения переходили незаметно для наблюдателя в нечто напоминающее оттиск мокрых покрышек «Good Year» на асфальте. Впечатление было такое, будто у самого подножья пирамиды Комалькалько папу переехал самосвал. Ребенок, милая девчушка лет пяти, был свободен от раскраски, очевидно рисунки не закрепились еще в генотипе и наследуется лишь первобытное стремление любым путем выделиться из толпы себе подобных.

Одета публика была соответственно: банные шлепанцы, спортивные штаны, футболки, все больше с яркими, кричащими, агрессивными изображениями и текстами, джинсовые жилетки, тоже не без украшений. Царящая атмосфера ничем не отличалась от «буфетов», какие мне приходилось видеть в Испании, на Джербе, во Франции или в Италии, короче везде, где средняя европейская публика пытается съесть как можно больше за инвестированные в путешествие суммы. Старики, боясь, что их обделят, обиженно ломили напролом и остервенело извинялись; десерт исчезал еще до супа; на столах оставалось такое количество пищи, что можно было бы накормить ужином среднюю суданскую деревню. Если бы суданцы ели свинину.

Предложенный выбор блюд был разнообразно стандартен: салаты, мясо, рыба, гарниры, суп… Слов нет – не ресторан, включенный в путеводитель «Michelin», но и не заводская столовая Уралрезины. Досадное недоумение вызывал конфликт между меню «буфета» и жизнью за стенами гостиницы. Там, в двадцати метрах от нее, на столах лежало разнообразие свежайшей рыбы – копченой и свежей, – ресторанчики, киоски и забегаловки предлагали десятки сортов вареников, национальные грибные, мясные и вегетарианские блюда почти за без даром. На фоне этого кулинарного восторга казенные гуляш, мороженая рыба неизвестного генезиса, голландские резиновые помидоры и прочие достижения европейской интеграции, расстраивали. Неужели это цель и смысл ее? Как это нам удалось построить модель экономики, где возить продукты через всю Европу и даже из Латинской Америки, выгоднее, чем употреблять собственные? Проблема эта не польская – на голландском Амеланде, жившем когда-то рыболовством, сегодня можно купить только рыбу, привезенную из других регионов Европы. Соответствующего качества. По соответствующей цене.

Сауна, в теме контрастов, осталась островком, убежищем для всех, нежелающих поступаться принципами. Доступ в нее был строго регламентирован: 10 до 12 и с 15 до 18. Необходимость в перерыве иначе, как атавизмом бюрократического самодурства, объяснить невозможно. Представитель администрации – молодой верзила с мутным от скуки взглядом и в красной футболке спасателя, – сидел перед дверью и обменивал желающим карточку с покойником на полотенце. Полотенце было слишком коротким для того, чтобы в сауне на него можно было лечь, а иного предназначения у него изначально быть не могло. Моя просьба выдать мне второе полотенце, вызвала справедливое возмущение красного. Весь вид его, в то время как он тыкал поочередно то одним, то другим указательным пальцем вверх, доказывая, что честный обмен может состояться лишь на условиях «одна карточка – одно полотенце», был воплощением добродетели, которую зажравшаяся немка пытается принести в жертву своим извращенным привычкам. Казалось, спасатель вот-вот выпалит сакраментальное: «Вы, уверены, что, если вы делаете «Mercedes‘ы», то вам уже принадлежит весь мир!» Добродетель выстояла и мне предстояло теперь исхитрится приспособить мои скромные формы на полотенце, неспособном приютить и половину их. Но и это было, к сожалению, не все. Очередной удар ожидал посетителя уже за дверью раздевалки: в сауне разрешалось париться лишь одетой, в купальнике. Об этом извещал лаконично сформулированный на немецком плакат. Такой же висел на дверях сауны. Еще один – на стене у душа. В Польше со нравами строго. Слава богу, пока еще можно париться без головного платка.

Все это: бесконечные, дублирующие друг друга формуляры, таблички, запреты, запертые двери, временнЫе лимиты и пр., оставляло осадок знакомой с детства несвободы, зависимости от каприза бюрократа, незащищенности, короче всего забытого, казалось, навсегда, и вдруг воскресшего в центре Европы. И еще одно замечание: все сотрудники гостиницы – и не только они, но и люди, с которыми пришлось столкнуться в музеях, туристических отделах Свиновищ и Медзиздрое, – были людьми молодыми, родившимися уже в свободной Польше, и, тем не менее, я ни разу не встретила понимания или сочувствия, как в подобных случаях в Европе: «Я понимаю, правило устарело. Честно говоря, я тоже не знаю, зачем эти дополнительные (анкеты, запреты, правила…), но правило есть правило, и пока его никто не отменял, я вынужден его придерживаться. Я скажу вам открыто: вы не первая, кто возмущается эти правилом. Я передам ваши пожелания дальше и будем надеяться, что в следующий ваш приезд к нам, это досадное препятствие будет устранено».

В Медзиздрое меня поразила одна особенность городского ландшафта: большое количество пустырей между жилыми кварталами и новостройками, огороженных наскоро сбитыми палисадниками и украшенных табличками, гарантирующими, кроме штрафов, еще и семь кругов ада всякому, кто посмеет здесь парковаться. В городишке достаточно места для парковки прямо на улицах, в нескольких шагах от туристических магнитов: пирса, магазинов или пешеходной зоны. Потом поняла: огороженные пустыри – золотые жилы. Здесь в сезон, с мая по октябрь, когда город трещит по швам от туристов, течет широкой рекой поток злотых и валюты предприимчивым владельцам или съемщикам пустырей.

III

Следуя чеховскому завету в любой ситуации находить положительные стороны, я распрощалась с мечтами о переворачивании камешков и беседах с чайками, и занялась самообразованием. Среди всего багажа, который мы собираем в течении жизни и тянем за собой через года и десятилетия, знания весят меньше всего, не требуют места, но приносят наибольшую пользу. Хотя и не всегда сразу материально конвертируемую. Рассудив таким банальным образом, я пустилась изучать окрестности.

В Медзиздрое, в двух-трех километрах от гостиницы, сохранились фундаменты пусковых установок V3. Это оружие, разработанное для бомбардировок Лондона с побережья Франции, доводили здесь до заданных технических параметров. Место было выбрано не случайно: оно не только мало заселено и скрыто в лесу, но и гора имеет уклон, почти идеальный для запуска ракет. К счастью для лондонцев и жителей многих других столиц, эта разновидность «оружия возмездия» до ума доведена не была, и только бетонные блоки и стены, рассыпанные по склону горы, напоминают о «Насосной станции Миздрой» – кодовое название секретного полигона с тремя пусковыми установками, – а 20.000 заготовленных снарядов так и не увидели своих целей.

IMG_0529 (2)

Блоки «Позиции Центр». На них покоилась 130-метровая труба калибра 150 мм

– ускоритель снарядов V3

В Передней Померании, после Второй мировой войны ставшей частью Польши, с войной сталкиваешься буквально на каждом шагу: то выглянут вдруг среди серо-коричневых стволов зимнего леса бетонные остатки какого-то бункера, то одинокие столбы, характерного закругленного кверху профиля с обрывками колючей проволоки, встанут вокруг барака, приютившего мирную авторемонтную мастерскую, то казематы целой батареи проплывут мимо машины.

IMG_0779 (2).JPG

Казематы береговой батареи Первой мировой войны.

Вдоль дороги огромные щиты напоминают путнику о местных достопримечательностях: «Крепость Свиновище», «Форт Герхарда», «Подземный город»…

IMG_0569 (2).JPG

Это укрепление, построенное в 1856 году, служило в 1946-61 г.г. береговой батареей  Балтийского флота СССР

Город Свиновище расположен на двух островах, запирающих Щетинскую лагуну – Волин и Узедом. Разделены острова морским рукавом Свина, давшим имя городу (нем. Swinemünde можно перевести как «дельта Свины»). С одной части города в другую можно попасть только паромом. Вход в Свину охраняют два мола. Оба – символы Свиновищ: западный украшает ветряк, построенный в 1877 г., восточный, длиной 1400 м. – самый длинный рукотворный мол Европы.

IMG_0694 (2).JPG

Ветряная мельница на западном моле и паром в шведский Гётеборг

Сразу за молами стоят форты крепости Свиновище: на левом – «Западный» и «Аниола», на правом – «Герхард».

По северной окраине города проходит немецко-польская граница. Границы давно уже нет и перемещение из Польши в Германию здесь замечаешь не по качеству дороги, а по внезапному отсутствию фанерных киосков с немецким воплем на фасаде: «Billige Zigaretten»[5]. Это раньше всю контрабанду делали в Одессе, на Малой Арнаутской улице.

Я проезжаю мимо киосков, оставляю за собой призывы посетить выставку песочных скульптур, пеших женщин, балансирующих по брусчатке на каблуках, с пластиковыми пакетами в обоих руках, и въезжаю в мир понятных дорожных указателей, пустых улиц и читабельной рекламы. Моя цель –

Пеннемюнде

Пеннемюнде – когда-то маленькая рыбацкая деревушка, ставшая, волею судьбы, колыбелью мировой космонавтики. Здесь с 1936 по 1945 находился самый большой в Европе ракетный научно-исследовательский центр; разработанные здесь технологии и технические решения, накопленные знания и опыт, позволили запустить в космос первый спутник, первого человека, осуществить посадку на Луну…

Пеннемюнде и сегодня, несмотря на мировую славу, нисколько не выросла и даже не загордилась. Рыбаков, правда, вытеснила глобализация. Теперь здесь всё ориентировано на туризм: советская подводная лодка у причала (U461 – «проект 651» – самый большой конвенционный ракетный крейсер), напротив – противолодочный корабль-музей, несколько кафе и ресторанов в брюхах парусных судов, вкопанных и подпертых стропилами на лужайке, и огромная стройплощадка – грязь, спецовки и машины.

В 20-ти километрах отсюда находилось родовое поместье фон Браунов. Вернер вырос здесь и потом часто приезжал навестить мать. Когда Хитлер предложил ему подыскать подходящее место для исследовательского ракетного центра, он выбрал деревушку Пеннемюнде – место укромное, малонаселенное, равнинное и недалеко от мамы. Сегодня здесь «Технический музей Пеннемюнде». Посетить музей настоятельно рекомендую всем. На меня экспозиция произвела колоссальное впечатление…

Здесь можно увидеть не только знаменитую A4/V2 ракету, но и первую в мире крылатую ракету V1.

IMG_0601 (2)

Первая в мире «крылатая бомба» Fi103 «Kirschkern»[6] (V1). Принята на вооружение в июне 1942 г. До конца войны по городам Европы было «выплюнуто» 22 000 «вишневых косточек», каждая – весом 830 кг

В первом зале экспозиции на меня обрушилась вся мощь фашистской пропаганды. Чем-то очень знакомым и современным дышали вырезки из немецких газет, утверждавшие, будто к разработке ракет V2 Германию принудила Англия. Англия не ответила на гуманное предложение фюрера отказаться от бомбардировок городов тыла и буквально сравняла с землей Кёльн[7]. По мнению «гуманного» фюрера и его министра пропаганды доктора Гёббельса, Лондон, Ливерпуль, Ковентри, Кардифф, Бристоль, Белфаст и другие города Великобритании находились между 7 сентября 1940 и 16 мая 1941 годов на самой что ни на есть линии фронта. За девять месяцев беспрерывных бомбардировок в рамках операции «Молния» («The Blitz») погибли 43.000 мирных британских жителей, было разрушено более 1.000.000 домов. Тогда «миролюбивая» Германия рассчитывала на мощь своей люфтваффе, и мало заботилась о таких условностях, как «линия фронта». Тем менее, что линии, как таковой, не было вообще. Ровно через год потрепанный на фронтах фюрер вспомнил о международном праве, мирном населении и гуманизме. Но, столкнувшись с британским «антигуманизмом», вынужден был дать «добро» на начало разработки «оружия возмездия». А что ему, бедному и обманутому, от которого отвернулся весь мир, оставалось делать? Тот календарный факт, что ракетный центр «Пеннемюнде» был заложен в 1936 г., за 6 лет до бомбардировки Кёльна, и что исследования, эксперименты и пробные пуски там не прекращались с тех пор ни на минуту, программа щедро финансировалась и даже, ввиду исключительной важности, была из-под опеки Министерства вооружений передана непосредственно под эгиду SS, – все эти мелочи не должны были обременять сознания граждан Райха.

Экспозиция из зала в зал вела меня хронологически от первых котлованов, первых рабочих – а здесь работали, да простят меня советские и российские коллеги доктора Гёббельса – не только и не столько военнопленные, но в основном свободно нанятые венгры, итальянцы, французы… – через первые запуски ракет, до их серийного производства и последовавшего после мая 45-го раздела немецких достижений между союзниками. Именно этот последний раздел, скромно умалчиваемый официальной советской и постсоветской пропагандой, и таит в себе радость новых открытий.

По условиям репараций, из побежденной Германии не только вывезли все заводы, фабрики, электростанции и вообще все, что ездило, плавало, летало или ходило (скот, лошадей и даже птицу), что можно было отвинтить, отрубить, оторвать или отклеить, но и интеллектуальную собственность[8], равно, как и носителей ее. Немецкие патенты, торговые марки, «know how», промышленные образцы и т.д. теряли международную защиту, тысячи специалистов были разными путями вывезены в страны-победительницы. Особый интерес представляли сотрудники ракетного центра Пеннемюнде, заводов и конструкторских бюро по производству ракет. В США выехало 118 ракетчиков во главе с главным конструктором Вернером фон Брауном. Постепенно многие из них заняли соответствующие посты в NASA и разработали программу лунных исследований. Франция обогатила свой научно-технический потенциал более чем 500-ми ракетчиками, 120 из них были из Пеннемюнде. Великобритания ограничилась скромными 124-мя специалистами, 38 из которых были сотрудниками фон Брауна. В Советский Союз было угнано[9] 175 ракетчиков, во главе с заместителем фон Брауна, Хельмутом Грёттрупом. Охотилась советская разведка и за самим фон Брауном, но американцы объявили его «нацистским преступником» и охраняли соответственно[10].

img_0651-3

Хельмут Грёттруп (в центре) среди сотрудников после пробного запуска ракеты A4/V2 на космодроме Капустин Яр, 1947г. (фото из экспозиции музея Пеннемюнде)

Исследования немецкого уровня ракетостроения начались уже летом 1945 г. В Германию срочно были направлены все специалисты, занимавшиеся сходными проблемами в СССР. До октября 1945 г. союзники проводили испытания доставшихся им ракет A4/V2 (операция «Backfire»).

img_0655-3

На фото из экспозиции музея: участники операции «Backfire» обсуждают результаты очередного запуска ракеты (15.10.45). Слева направо: генерал Камерон (руководитель операции с британской стороны), за ним – неизвестный переводчик, далее – В.П.Глушко (ракетные двигатели), генерал А.Я.Соколов (начштаба 15-ой воздушной армии?), Г.А.Тюлин (механика полета и аэродинамика ракет), Ю.А.Победоносцев (один из создателей «Катюши»), С.П.Королев. Весь цикл подготовки ракеты к старту, старт и наблюдение полета до поражения цели, вели, понятно, немецкие специалисты. Они же, по окончанию испытаний, были отправлены в СССР, где сперва создали точную копию V2, ставшую первой советской баллистической ракетой Р1 (принята на вооружение в 1950 г.), а затем и версию Р2 (принята на вооружение в 1951 г.) Лишь после того, как Берия, под чьим личным руководством проводилась разработка ракетного оружия[11], убедился в том, что Королев может самостоятельно и без помощи немцев разрабатывать ракеты, специалистов Пеннемюнде начали по одному и малыми группами отправлять на родину.

Две встречи в гостинице

  • Помните о своих почках! – Я не обратила внимания на голос, как всякий, находящийся вдали от родины, где возможность встретить знакомого совершенно исключена, и не ожидающий, что незнакомые станут кричать ему в спину. И продолжила перчить мясо, в надежде придать ему какое-то подобие вкуса.
  • Помните о ваших почках! – Голос звучал настойчиво, если не навязчиво. Я подняла голову. Передо мной простирался огромный зал «пищеблока», заполненный жующей, снующей и общающейся публикой, слева – черные окна, справа, через два ряда столов – «буфет». Кричащая за моей спиной могла обращаться только ко мне. Я обернулась. За мной сидела милая, ухоженная старушка. Зримо обрадовавшись тому, что ее слова достигли адресата, она повторила еще раз:
  • Помните о ваших почках – не солите пищу!
  • Это – перец, – улыбнулась я заботливой старушке. – Соусу огонька не хватает.

Так началась моя первая встреча. С ангелом смерти.

Старушка сидела одна, явно жаждала общения, и я пересела за ее столик.

  • Вы ешьте, ешьте, – говорила она, переливая общепитовский чай из чашки в термос (процедура нелегальная, о чем строго предупреждали таблички на столах). Перед ней стояли уже две пустые чашки, и она сосредоточенно опорожняла третью. Выдавив из нее последнюю каплю, старушка достала из сумочки аптечную склянку, отвернула крышку и в термос заструилась зеленая, вязкая жидкость. Отмерив согласно рецепту, старушка смачно слизала с горлышка бутылочки последнюю каплю целебной зелени, осмотрела горлышко и на всякий случай обвела его белесым языком по всей окружности, после этой гигиенической процедуры бутылочка исчезла в сумочке вместе с термосом.
  • Да, перец, это ничего, это можно… Тоже не стоит злоупотреблять… Но ничего, можно. Вы замужем? – Я кивнула. – Дети? – Я кивнула несколько раз, невольно страдая и поэтому ускоренно жуя. – А я – вдова. Я была лишь один раз замужем, хотя у меня было три мужа… Ну, вы понимаете, что я имею ввиду: два других были моими друзьями… Я досматривала их.

Я кашлянула. Я не простужена, но временами горло охватывает какой-то зуд и в такие моменты я с облечением откашливаюсь.

  • Вам надо обратиться к врачу…
  • Пустяки, просто раздражение в горле… пару раз в день откашливаюсь…
  • Нет-нет, вы молоды, не относитесь к этому легкомысленно – немедленно идите к врачу. А пока, – она открыла сумочку и достала оттуда известную уже мне скляночку со стерильным горлышком и зеленой слизью, – отличное средство. Без рецепта в любой аптеке или даже аптечном магазине. Давайте я вам в чай налью.

Я отказалась, стараясь изо всех сил, чтобы отказ не обидел старушку.

  • А к врачу все-таки сходите. И не к отоларингологу, а сразу к пульмонологу. Слышите, не откладывайте, у вас там что-то есть. Просто так кашля не бывает. Так вот и мой муж тоже: кашлял, кашлял… Я говорила ему: «Пойди, покажись», а он: «Пустяки, мелочь…» И вот, когда он пошел, наконец, к врачу, тот уже ничего сделать не мог – рак. Я его в больницу не отдала – сама досматривала. Так что опыт у меня большой. Я уже через месяц лучше врача знала, что делать. Да, а когда муж умер, я осталась одна – детей у нас не было… Мой муж хотел быть врачом, но ребята Мильке[12] не позволили. Его отец имел какие-то проблемы… был арестован в 53-м. А они его вызвали и говорят: «Вы подали документы на медицинский? Партия в таких медиках не нуждается. Рекомендуем вам поступать на педагогический». Он молод был, упрям – отказался. Пошел на машиностроение. Его – в армию. Слава богу не на внутреннюю границу… А ведь могли – вроде, знаете, как провокация: как, мол, поведет себя, когда возможности удрать будут. Те ребята всё могли… Ну, ладно. Вернулся. Закончил институт, а на работу только техником. Пришлось идти. А его через пять месяцев – мы уже женаты были – переводят… Только обжились – переводят… Потом – опять… Так они нас и гоняли с места на место… куда уж тут детей заводить!
  • А второй, – заговорила она, не меняя тона и без заметной паузы, как это бывает с людьми, уверенными в том, что собеседник увлечен темой разговора, – это был друг моего мужа. Он тоже овдовел, был такой неухоженный, жалкий… и я переселилась к нему. Через некоторое время – месяцев, может семь, – он заболел. К нему я уже врачей не пустила вообще: опыт моего первого мужа меня многому научил…

Тут я опять кашлянула и в ту же секунду на столе оказалась бутылочка:

  • Дайте вашу чашку…

Но чашка была, к счастью, пуста.

  • Буфет еще открыт, сделайте себе еще чаю, и я вам дам несколько капель.

Я отказалась и попросила продолжить историю болезней ее мужей.

  • Ну, вы хоть название запишите – в любой аптеке без рецепта… Я делала ему ванны, растирания, поила травами, возила к специалистам нетрадиционной медицины, но ничего не помогало. Видно, болезнь была уже слишком запущена. Вы, кстати, знаете, что рак можно лечить исключительно цитрусовыми? Да-да, витамин С повышает иммунные способности организма и препятствует росту опухоли! Мой второй друг – с ним я познакомилась случайно, на лекции по профилактике инфаркта, – ел апельсины тоннами! Он часто говорил, что я полностью изменила его жизнь: до встречи со мной он не любил апельсины, даже сок не пил. Но прожили мы с ним только месяц… он как-то очень быстро умер… А ведь сколько еще возможностей было! Сколько еще можно было бы попробовать! Но он умер. Два месяца назад…
  • Может, следовало бы давать ему сладкий перец?

Моя собеседница подняла на меня глаза.

  • Паприка содержит в три раза больше витамина С, чем лимоны. Это я вам как специалист говорю.
  • Вот! Сами видите, сколько разных новых возможностей остается за рамками «школьной» медицины!.. Теперь у меня много свободного времени, и я решила поехать сюда, отдохнуть немного. У меня давно связи с этой турфирмой, я люблю такие путешествия автобусом – новые люди, новые знакомства…

На следующий день старушка окликнула меня на набережной:

  • Постойте, погодите! Вы куда? – Я ответила. – Я всю ночь не спала… Вы бога ради не подумайте, что я здесь в поисках нового мужа! Я вчера, после нашего разговора, подумала, что вы можете подумать… Всю ночь не сомкнула глаз…

Этого человека я заметила давно, еще первым вечером. Не заметить его было невозможно, не только по классическому внешнему виду немецкого туриста – джинсовая жилетка с аппликацией во всю спину: плюющий огнем мотоцикл «Harley Davidson», часто напяленная прямо на голое тело, спортивные штаны и домашние тапочки, – но прежде всего ввиду его активности и совершенно неоспоримых энциклопедических познаний. В первый вечер он сидел за столиком по правую руку от меня. За тем же столиком расположилась пожилая пара. Перед парой стояли тарелки с остывающими блюдами, но собеседники не замечали этого. Они с видимым интересом слушали мужчину в жилетке.

В какой-то момент мне стало интересно, чем можно так заинтересовать собеседников обоих полов, что они напрочь забудут об ужине? Невольно стала я вслушиваться, благо для этого мне не пришлось вытягивать ни шею, ни уши – говорил «Harley» так, словно собирался перекричать мотоцикл. Речь шла о прозаическом ремонте дома. Супружеская чета затеяла ремонт и, как все в этот период жизни, была зависима от капризов ремонтников. Жилеточный после нескольких фраз принял на себя инициативу и пустился рассказывать аналогичные случаи, которых он знал колоссальное количество. Он рассказывал о подводных камнях, кои таят невинные, на первый взгляд, формулировки договоров; трюки, с помощью которых хозяев дома будет пытаться обвести вокруг пальца страховая компания, и другие, используя которые, можно наказать страховиков; легальные ходы для списывания кругленьких сумм из налоговой декларации; сыпал названиями фирм, торгующими стройматериалами со значительной скидкой – словом, не пропустил ничего, ни малейшей детали, так, будто сам работал и ремонтником, и страховщиком, и налоговым инспектором.

Мне, чуждой теме разговора, вся эта информация, прежде всего охват тем и легкость, с которой он отвечал на самые кавезные вопросы, казались дешевым блефом. И я удивлялась тому, как легко можно подцепить на удочку некоторых простаков.

Через два-три вечера судьбе угодно было вторично усадить его рядом с моим столиком. И вновь, как и в первый раз, жертвами его были пожилые супруги, и вновь на столе остывала еда (жилеточного за едой я не застала ни разу, очевидно, он был сыт разговором). В этот раз речь шла о здоровье, готовящейся операции и связанных с нею тревогами и фобиями. Устами «Harley» вещала в этот вечер Медицинская энциклопедия, или, по крайней мере, адаптированный до уровня широкой читающей публики, сокращенный до 2-х томов, вариант Brockhaus‘а с картинками.

В последний вечер мне самой суждено было стать собеседницей мужчины под мотоциклом.

Ужин близился к концу, до новостей оставалось минут десять, и я решила выпить еще одну чашку чаю (чай, кстати, был очень даже неплохой, и лимона вдоволь). Он подошел с правого фланга и без предисловий начал:

  • Наливайте, не спешите, я подожду. – Поразительная щедрость ввиду того, что кипяток уже струился в чашку и повлиять на этот процесс я была не в силах. Но поблагодарила. И добавила что-то общепринятое, просто, чтобы не прослыть невежливой. Собеседник тут же придрался:
  • Я не узнаю ваш диалект. Я сам из Кемнитца, но после падения Стены жил и работал по всей Германии – в Баден-Вюртемберге, в Хессене, у фризов… А вот ваш диалект для меня нов.

Если это и был комплимент, то совершенно гениальный! Мой акцент некоторые принимали за турецкий, другие – за восточноевропейский, а были и такие, что считали меня француженкой, но! чтобы немец услышал в моем акценте диалект – такое случилось со мной впервые. Я внутренне улыбнулась и решила не расстраивать жителя славного города Кемнитца:

  • Пфальцкий. Я из Нойштадта, того, что на Винной дороге.
  • Ах, вот оно что! То-то я не мог узнать: в Пфальце я еще не бывал. Ты где сидишь? – Вдруг перешел он на «ты», что в Германии иногда происходит шокирующе быстро. – Где твой муж?

Я ответила, что одна, что уже поела и, следовательно, не сижу уже нигде, собираюсь уходить. Он тут же показал на первый же столик, с которого официантки успели убрали остатки ужина. Сели. Я сказала еще что-то и произошло то, что не произойти не могло: не мог носитель материнского языка не споткнуться об артикли, торчащие из моих фраз в самых неожиданных местах, позах и положениях, принять за диалект свободное обращение с архитектурой предложения или не заметить нездешней щедрости в обращении со склонением прилагательных.

  • Нет, нет, – покачал головой мой собеседник, – ты из Пфальца, это может быть, но где ты родилась? Ты не немка.
  • Doch[13], – возразила я, – но и ты прав, я поздняя переселенка. Из Украины.
  • Правда?! А откуда точно? Винница? Хмельницкий? Луцк?

Тут уж мне пришлось широкими глазами уставиться в его лицо. Когда от вас слышат имя вашей родины, то всегда в качестве догадки, или, вернее, для демонстрации собственной эрудиции, называют несколько городов, как предполагаемых мест вашего рождения или проживания. Американцу назовут Нью-Йорк, Лос-Анджелос, Техас или, может, Чикаго. Вряд ли кто-то упомянет Солт Лэйк Сити, Цинциннати или даже родину Элвиса, славный город Мемфис, Теннесси. Нужно ли описывать мое удивление, когда вместо Киева, Донецка или Львова, иностранец легко щелкнул меня Винницей по носу? Надо ли удивляться тому, что разговор и собеседник с этой минуты заинтересовали меня так, что о чае я вспомнила, когда один за другим стали гаснуть ряды плафонов на потолке, а официантки подозрительно громко задвигали стульями…

  • Во мне ведь тоже течет русская кровь, – пояснил немец свои познания украинской географии, и посмотрел на меня, словно проверяя градус зарождающегося любопытства.

Не знаю, видел ли он гениальный фильм Юрия Ильенко по сценарию Сергея Параджанова «Лебединое озеро. Зона», но то, что я услышала, на новом русском языке называется «ремейком» той истории.

  • Мой отец до войны работал на заводе NSU – ты знаешь NSU? Мотоциклы? Это была одна из четырех фирм, объединенных в AUDI… Ты знаешь, да? – AUDI – Auto Union Deutsche Industrie[14] – четыре буквы, четыре фирмы, четыре кольца…
  • Фирму AUDI в свое время основал небезызвестный херр Хорьх. Он был гениальным конструктором, но имел довольно-таки несносный характер, настолько несносный, что его выперли из собственной фирмы «Хорьх». Он тут же основал новую фирму и принялся судиться со старой за собственное имя. И проиграл – суд запретил ему использовать имя «Хорьх». Тогда он просто перевел «Хорьх» на латынь и получил «Audi», т.е. «слышать».

Во взгляде немца промелькнул если не восторг, то во всяком случае интерес:

  • Ты, я вижу, хорошо информирована – я, например, этого не знал…
  • Работа такая… – потупила я глазки.
  • Ну, так или иначе, название роли не играет, отец работал на сборке мотоциклов до самой войны. Потом его, конечно, призвали. Сначала во Францию, потом он был в Италии, а в конце – на Восточном фронте. Был это уже восток Германии. Был ранен и попал в плен. После войны оказался в госпитале, в Киеве. И там, представляешь, лечили его наши родные SS-совские врачи! В Союзе врачей не хватало, и «советы» всех пленных врачей заставили работать с ранеными и больными в госпиталях. Они даже форму не сменили! Отец рассказывал: привезли его без сознания, бросили в коридоре. Он в себя приходит, а над ним врач в белом халате, а из-под халата – SS-совская форма![15] Врач осмотрел его и говорит, так мол, и так, этого уже не спасти – общее заражение крови. На счастье отца, тут же стояла женщина-врач, еврейка, из Киева. Она говорит, что это вы, мол, коллега, мелете?! Ему срочно переливание крови делать надо. И уже ведет какого-то русского солдатика из охраны. Перелили отцу его кровь и ведь действительно выздоровел! Выздоровел и повезло ему еще раз: в лагерь он больше уже не вернулся. Так и жил в Киеве до 53-го, пока домой не отпустили. А как так получилось, откуда такое счастье, а? В лагерях ведь тысячи с голоду умирали, от работы, болезней, а он – в общежитии, и даже при небольших деньгах, и даже в город мог выходить без конвоя… иногда… А всё – знания, опыт и навык – вот так! «Красные» же техники из Германии навезли! Уйму! А смотреть за ней некому. Вот и начальник госпиталя «Оpel Kadett» привез, а тут даже масло заменить никто не умеет, не то что ремонт какой-нибудь сделать. Так он отца нашел. Потом, когда в 47-м на нашем оборудовании наладили выпуск того же «Kadett’a» под маркой «Москвич-400», отец вообще нарасхват пошел! И днем и ночью за ним посылали. А еще раньше, в 46-м пошел с конвейера «Иж-350»… ты слышала – «Иж»? – Я кивнула, но его несла инерция: – Это мотоцикл советский, тоже копия нашего «DKW NZ-350», мой отец их во сне мог разобрать и собрать!.. Его же машина!.. Потом он еще с «ЗИЛами» работал – грузовики «ЗИЛ151» и «157» – их «советы» со «Студебеккеров» скопировали. На «Студебеккерах» «Катюши» монтировали. Просто забрать, как наши, «красные» не могли – союзники все-таки. Они их назад, как по Ленд-лизу положено было, вернули, но сперва, на всякий случай, – немец потянул указательным пальцем кожу под глазом – знак того, что речь идет о большом жульничестве, – скопировали и как «ЗИЛ151» начали выпускать. Отец со «Студебеккерами» никогда, конечно, не работал, но при его опыте… Вот так в жизни бывает: никогда не знаешь, где можешь оказаться, и что с тобой будет…
  • Да… – потянул он, раздумывая, что бы еще добавить, – вот так и получилось, что я наполовину русский по крови… если бы не та еврейка и кровь конвоира, не было бы меня… Вот, как в жизни бывает! У меня теперь на пенсии одна только цель осталась: Киев посетить и наследников той еврейки найти. Она сама давно уже должна была помереть – она старше отца была… но дети, внуки – кто-то должен же был остаться… Но сперва – в Хайдельберг, в университет: она там училась… Я не думаю, что тогда, перед войной, там много евреек с востока учились, думаю, в архиве не трудно будет разыскать ее фамилию. А потом – в Киев.

Ирина Бирна,                                                  Miedzyzdroje–Neustadt, февраль-апрель 2017

[1] Цепь холмов, ограничивающая Райнскую долину с запада.

[2] Bodega (исп.) – винный ресторанчик. Так в Одессе до сих пор называют винные подвалы, маленькие рестораны, «забегаловки» и т.д.

[3] Аннетте фон Дросте-Хюльсхоф (1797-1853), немецкая писательница и композитор. Ее портрет украшал 20-марковую купюру последнего поколения (начиная с марта 1992)

[4] От нем. «VoKuHiLa» – «Vorne Kurz, Hinten Lang», – «спереди – коротко, сзади – длинно», – модель, пережившая расцвет во времена падения Берлинской стены, широких рубах-блуз, штанов системы «бананы» и цветастых курток «кенгуру». Прическа, дополненная псевдонародными усами подковой, до сих пор венчает головы некоторых ценителей антиквариата.

[5] «Дешевые сигареты» (нем.)

[6] «Вишневая косточка» (нем.)

[7] «Operation Millennium» – кодовое название бомбардировки Кёльна в ночь с 30 на 31 мая 1942 г. В операции участвовало более 1000 бомбардировщиков, чему она и обязана своим названием – «Операция тысяча». В немецких источниках – «1000-Bomber-Angriff» – «Атака 1000 бомбардировщиков».

[8] «/…/общая стоимость конфискованных внутри и вне страны германских защитных прав указывается в размере 17-20 млрд. РМ (райхсмарок в стоимости 1938 г. – иб), из них 2/3 отошли в пользу западных стран-победителей, и 1/3 – в пользу Советского Союза („Вечер демонтажа – шесть лет репарационной политики“, Бременский комитет экономических исследований, Бремен 1951, стр. 125 след.) К этой сумме следует добавить 100 млн. РМ от изъятия авторских прав (печатное издание бундестага V/2432, стр. 77 след.)

[9] Если в отношении специалистов, выехавших в США, Францию и Великобританию, речь шла о договорных отношениях, то отъезд в СССР в документах музея обозначен глаголом «verschleppen» – «насильно вывезти», «угнать»… Синонимы: «выкрасть», «депортировать», «похитить» (Duden)

[10] Этим самым американская разведка, выражаясь по-немецки, сама себе выстрелила в колено: по закону, принятому Конгрессом, въезд нацистским преступникам на территорию США был запрещен. Пришлось проводить целую операцию с подделкой документов для того, чтобы фон Браун мог легально пересечь американскую границу.

[11] Не любопытно ли, что и в Германии, и в СССР ракетные исследования велись под руководством секретной полиции?

[12] Эрих Мильке – Министр госбезопасности ГДР.

[13] Немецкое многоцелевое возражение. На русский язык однозначно не передается.

[14] Автомобильный Союз Немецкой Промышленности (нем.)

[15] Министерство здравоохранения Третьего Райха было подчинено SS. Все врачи автоматически получали соответствующие звания и обязаны были носить униформу. Ошибочно было бы думать, что все они были Йозефами Менгеле – среди них было достаточно порядочных людей, следовавших клятве Гиппократа, а не расовым «теориям».

Будапешт

Не помню, поражал ли меня какой-нибудь город Европы больше Будапешта?..

Гостиница

Дорогу в гостиницу я распечатала еще до отъезда: от Келети[1] 2,6 км, 29 минут пешком. Транспортом ненамного быстрее, но с пересадкой и переходами метро-трамвай или автобус-трамвай. Прибавьте к этому новый город, новую валюту, новые правила оплаты и вы поймете мою логику: небольшая прогулка до гостиницы по вечернему Будапешту казалась мне приемлемой альтернативой.

Итак, с рюкзаком за плечами и огромной спортивной сумкой через плечо, я развернулась на привокзальной площади направо, за зданием вокзала еще раз, и окунулась тут же, без разминки, в иную реальность.

На продолжении привокзальной площади, под козырьком какого-то киоска, на матрацах расположилось на ночлег целое общество. Грязные, черные лодыжки торчали из-под одеял и из дыр носков, с противоположной стороны тех же одеял меня провожали глаза – потухшие, без зависти, любопытства или интереса к содержанию моих сумок. Крепко пахло кислой алкогольной блевотиной. По дороге я, то тут, то там обходила и источники запаха. Девственность моей впечатлительности относительно этой стороны глобализации легко объяснить масштабностью явления. Эту фотографию, например, я сделала в четыре пополудни следующего дня в самом центре города, на площади Октагон:

IMG_0918 (2)

Пока закрыт магазин (все фото автора)

Количество бездомных, попрошаек и прочего грязного, праздношатающегося, но, в массе своей, все-таки празднолежащего люда обоих полов, оккупировавшего места под любого рода мостами, мостиками или козырьками, в дверных проемах, подворотнях и на скамейках, разбившего в парках палатки или натянувшего тенты между деревьями и кустами, здесь поражает[2].

Следующим новым стала для меня плодородность земли будапештской. Всюду по дороге до гостиницы асфальт был «взорван» корнями деревьев, изрезан трещинами, из которых рвался на свободу бурьян высотой до щиколотки, трава, в некоторых местах до колена, выпирала из углов между проезжей частью и тротуаром, тротуаром и фасадами домов – везде, где природе удавалось пробить щель в асфальтово-бетонной коже города. Здесь, в этой части Будапешта, как и в родной моей Одессе, тротуары разделены: вдоль домов – заасфальтированная или покрытая плиткой пешеходная часть, а между нею и дорогой – деревья, кусты, цветочные клумбы. Клумбы эти имеют вид полного одичания и запустения. Цветы кое-где проглядывали, сохраненные стараниями дисциплинированных старушек, но массово царствовал бурьян, дичь и хаос жизни. Победу природы над человеком довершали деревья, сомкнувшие кроны над проезжей частью так, что местами создавалось впечатление зеленого туннеля.

Таким манером: спотыкаясь о бурьяны, обходя пятна с остатками ужинов, и «спальни», в быстро опускающихся сумерках дошла я до гостиницы. Гостиница заняла правую часть бетонного пятиэтажного здания в стиле соцреализма, и представляла собой несколько облагороженный вариант рабочего общежития, чем, собственно, и оставалась в левой своей части. Молодой человек за стойкой администратора приветствовал меня на очень хорошем английском и протянул два клочка бумажки. В данном случае это не формула речи – лист, судя по краям, четвертовали зубами. Мне даже показалось, что края еще не совсем просохли. На клочках мне было предложено нанести имя, фамилию и адрес, причем на одном из них – с почтовым индексом. «Для счета. Вы можете забрать счет при выезде или мы пошлем вам его по почте. Как пожелаете, мэм», – пояснил предусмотрительный администратор. Тут все логично: если я хочу получить счет в руки, то почтовый индекс дело лишнее, не стоит затруднять гостя его изображением на бумаге. «А что, если я вообще не нуждаюсь в счете?» До меня подобных вопросов, судя по реакции моего vis-a-vis, не задавал никто, но администратор достойно вышел из положения: он молча отобрал у меня второй лоскуток, решив, что следующий гость заполнит адрес в трех экземплярах.

Здесь же мне было предложено оплатить проживание вперед. Имея уже богатый туристический опыт и корни восточноевропейского менталитета, я возражать не стала. Еще одной особенностью, доселе неиспытанной мною, было торжественное вручение вместе с ключом, дистанционного управления к телевизору. Во время процедуры передачи администратор пристально смотрел мне в глаза, и лишь удостоверившись в том, что я совершеннолетняя и трезвого поведения, разжал руку.

Комната была небольшая, но уютная: двуспальная кровать, у противоположной стены – ансамбль – вешалка с двумя крючками; полка с поперечинами для чемодана; полка повыше с тем самым телевизором, дистанционку которого, подобно национальной тайне, вручали при поселении; вертикальная часть, высотой равная вешалке и разделенная полкой на две половины. Верхняя была задумана платяным шкафом, в котором можно было развесить разве что трусы и лифчики – даже блузкам и мини-юбкам высоты не хватало, нижние части подвешенных туалетов закручивались на полке и имели на следующий день несколько пожеванный вид. Нижнюю часть занимал холодильник. Слева от кровати – дверь в туалет. Помещение это было настолько выверенно эргономически, что раковина выступала от стены не более, чем на 10 сантиметров. Ширина ее была едва ли вдвое больше. Устройство было подвешено прямо напротив дверного проема, так, чтобы во время умывания задняя часть гостя могла ретироваться в спальню. Места для фена в туалете не было, он висел в комнате, справа от входа в туалет. Вообще, надо отдать должное, в комнате все было продумано до мелочей: туалетная щетка, например, была рассчитана таким образом, чтобы во время использования и руки помыть; шнурок для включения лампы над головой мудро лишен «вишенки» на конце, таким образом поиск и попытки ухватить его, притаившегося на стене, превращались в увлекательную игру, окончательно разгоняющую остатки сна; единственная розетка была расположена в таком углу, из которого ни один кабель не мог даже теоретически достичь компьютера лежащего гостя. Ни стула, ни стола, ни даже столика или табуретки концепция уюта не предусматривала.

Но особенно покорила меня система ненавязчивой, мягкой, побудки. Было воскресное, первое мое утро в гостинице. Около шести утра соседи сверху подали признаки жизни. Как и положено – из туалета: бодро зазвучали трубы, с присвистом и всхлипываниями заструилась вода. И комнату мою наполнил запах канализации. Не туалета, нет – протухшая затхлость давно не чищенных труб, место последнего покоя нескольких поколений крыс. Я открыла глаза и принюхалась. Пахнет. Нет, не кажется – пахнет. Я повернулась на другой бок и принялась вдыхать через простыню. Запах, вроде, ушел. Но трубы наверху заговорили снова. И через несколько секунд мою комнату заполнила свежая струя. Теперь я лежала и думала, сколько человек разместилось в номере надо мной. Не мной замечено, но замечено давно и совершенно верно: русские путешествуют всей семьей: папа, мама, дети, бабушки с дедушками и «тетю Сашу тоже надо взять с собой – она такая несчастная!» На мое счастье именно такая русская семья размером с туристическую группу, для которой уже действуют групповые тарифы посещения музеев и достопримечательностей, но еще хватает мест в одном автобусе, расположилась надо мной. Я имела удовольствие наблюдать их через несколько минут во время завтрака. Дедушек при них не было, но в остальном состав классический.

Комнату мне поменяли, причем, из уважения к склочности характера, за те же деньги поселили в двухкомнатный номер с туалетом, где было место не только для нормальной раковины, но и фена на стене, здесь можно было даже расставить локти, освобождаясь от нижнего белья. Туалетная щетка, шнурок лампы и розетки – здесь их было уже несколько – были исполнены согласно заложенной концепции заботы о здоровье гостя.

Особого абзаца заслуживает завтрак. У стены стояли два стола. На правом – контейнер с подогревом, под крышкой которого гость находил три отделения: с рисом, жаренными яйцами и сосисками. Тут же, рядом с контейнером, стояла хлебница с одним сортом белого хлеба. На втором столе – холодный выбор. Здесь, под стеклянным колпаком, расположились несколько стаканчиков йогурта, блюдечко с пакетиками маргарина, две десертные тарелочки – одна с ветчиной и салями, и еще одна – с сыром. Довершало выбор продолговатое блюдо с варенными овощами – картофелем, зеленым горошком и морковью, заправленными майонезом. Поверх овощного салата органными трубами лежали свернутые ломти ветчины, внутри которых был тот же майонез. Ах, да, было еще чайное блюдечко с нарезанными помидорами, сладким перцем и огурцами. Левее стеклянного колпака расположились несколько сортов мюсли и хлопьев, две банки варенья и мед. Диспозиция и предложение не менялись всю неделю. Во время первого завтрака я попробовала все блюда. Жаренное яйцо было несколько прорезинено и упруго отвечало жевательным движениям, помидоры сводили зубы холодом – очевидно, их заботливо резали вечером, чтобы утром ничто не отвлекало шеф-повара от священнодействия над яйцами, гренками и салатом. Рис с томатным соусом, жаренным луком и кусочками ветчины, не то чтобы пьянил вкусовые ощущения, но был вполне удобоваримым. На следующее утро я нашла салат и трубочки ветчины в совершенно том же порядке, в каком оставила накануне: часть съеденного мною салата отсутствовала, как не хватало и одной трубочки. Яйца тоже претерпели минимум изменений – желтки окончательно утратили блеск, но приобрели вид запеченных с легким признаком окаменения, а края белка начинали коричневеть от многократного подогрева. Рис был сегодня украшен жаренными шампиньонами. Первая же надкушенная мною помидора оказалась протухшей, и я выплюнула ее в тарелку с приготовленным мюсли самым неблагородным образом. Если есть в этой жизни что-нибудь, что мгновенно возвращает меня в первобытное состояние, то это запах протухших помидор, ощутив его, я теряю на секунду контроль над моими эмоциями и инстинктами.

Обращаться к администратору было совершенно бесполезно. Этот опыт я уже проделала дважды с одинаковым исходом. Мне, бывшему научному сотруднику, а ныне работнику интеллектуального труда, было ясно, что из обоих ответов можно с большой степенью вероятности вывести систему. Первый раз я поинтересовалась, не может ли широкий и разнообразный выбор блюд быть расширен еще и кусочком, маленьким-маленьким, масла. Ответ был лаконичный и недвусмысленный: «Это все, что есть… Мэм». Через несколько минут, неугомонная, поинтересовалась я чаем. Здесь стоял автомат для кофе, но, как все уже давно знают, кофе я не пью. Рядом на столе стоял щедро раскрытый красивый деревянный ящик с золотыми буквами «Lipton» на внутренней стороне крышки. В ячейках ящика среди множества пакетиков чая, не обнаружилось ни одного «Lipton‘a». Более того, там не было двух одинаковых сортов чая вообще – очевидно, запас напитка администрация пополняла на распродажах имущества безродных покойников или из пожертвований пенсионных фондов. Так или иначе, все пакетики носили венгерские имена и изображения разных экзотических фруктов, запахом и вкусом которых облагораживают химические концерны содержимое пакетов. Черный чай, если и присутствовал в ящике, был неопределим. Я обратилась за помощью к администратору. Он посмотрел как-то странно, но покинул пост и, сопением демонстрируя терпение, подошел к чайному буфету. Перебрал несколько пакетиков с картинками и взял, наконец, один бумажный без внешней обертки и нитки, сунул его в нос, вдохнул, задумался, и положил обратно. После третьей или четвертой пробы дегустатор сказал: «Это черный. Вы бы и сами могли понюхать!.. Мэм». С тех пор я каждое утро проводила несколько минут, обнюхивая пакетики с чаем и очень надеялась, что остальные гости пьют исключительно кофе.

Население. Язык и нравы

Будапешт населен японцами, фотоаппаратами и велосипедистами. Некоторые из первых при ближайшем рассмотрении оказались переодетыми малайцами, а последних здесь не так много, как в Эйндховене, но достаточно для того, чтобы всякое пересечение желтой линии, делящей тротуар на пешеходную и велосипедную дорожки, было вызовом судьбе.

Говорят здесь на языке, который не в силах понять никто. Моя давняя знакомая из нашего общего студенческого прошлого, мечтала написать диссертацию о мелодии языков. Она утверждала, что каждый язык обладает своей оригинальной, ни с чем не сравнимой мелодией, эдаким, как сказали бы сегодня, тонально-лингвистическим «отпечатком пальцев». Следуя этой гипотезе, буквы есть ноты национальной мелодии. Венгерский язык поставил бы мою знакомую перед серьезным испытанием. Попробуйте отыскать в венгерском языке слово, где было бы меньше трех букв «z» в различных вариантах: «cz», «sz», «czsz» и т.д., а потом объясните, как из этих колючих, угловатых «нот», царапающих язык, может литься мягкая, округло-нежная мелодия с преобладающими «ё», «йо», «уйо», «ёоуйоё»? Кроме того, венгерский язык единственный язык в мире, где точек, двоеточий, акутов, двойных акутов, грависов, двойных грависов, умлаутов и прочих диакритических знаков больше, чем букв.

И вот, дорогой читатель, вообрази: ты заходишь в метро, стараясь ни о чем не думать и не позволяя себе отвлекаться, сконцентрировавшись на одном – удержать в глазах название нужной тебе остановки – слово, длиной с кобру и покрытое полиакутами, как паук волосами… Тут надо отдать должное находчивости коммунальных служб: не все станции метро украшены собственными названиями под землей, местами отсутствует и указатель направления движения. Но, скажем, ты угадал или, после двух попыток, оказался-таки на нужной платформе, и знаешь, что ехать тебе 5 остановок – на изображение названия полагаться, повторяю, не следует, а объявления в вагоне звучат одинаково: «кёлейомётимёйоусёльёйо… тер», – единственное, что остается – сконцентрироваться, не дать отвлечь себя ничем, и считать остановки, поддерживая процедуру загибом пальцев (делать перочинным ножичком зарубки на панелях вагонов здесь запрещено). Если, храни боже, ты отвлекся и проехал, то мученическая твоя эпопея начинается сначала: новая станция, получасовые поиски ее названия и указателя перехода, приставание к прохожим, некоторые из которых помнят тебя по вчерашним твоим скитаниям и реагируют по-разному. Через неделю я уже знала, что «тер» по-нашему, по-венгерски, значит «сквер» или «площадь», и даже иногда улавливала ухом в объявлениях остановок слово «утца» (улица). Но все равно накопленных знаний не хватало для того, чтобы не проехать нужную остановку. Отсутствует информация не только на входе в метро, но и на выходе. Во всех странах мира, где мне довелось пользоваться подземкой, на всех станциях сразу на выходе из вагона туриста зовут налево или направо к целям его путешествия: указаны улицы, проспекты, достопримечательности, музеи и магазины. Ничего подобного мне не удалось обнаружить в подземном Будапеште. Здесь указаны утцы, теры и номера транспорта, но непосредственно у лестниц, ведущих на волю – для туриста информация явно диетическая, хотя и здоровая, принуждающая к общению и движению. Слава богу, объединенной Европе или системе образования, но все, к кому я обращалась за помощью, сносно до превосходно владели английским. Этим же языком продублирована значительная часть информации в музеях, вокзалах, путеводителях и на планах. Значительная, но не вся! За неделю активного перемалывания Будапешта и домогательств к его жителям, я не встретила ни одного человека, говорящего по-немецки, не нашла ни одной немецкой таблички или пояснения у памятника. И это несмотря на историю. А, может, благодаря ей?..

Почта

В Будапеште я была приятно поражена милой и оригинальной традицией: вместе со счетом во многих ресторанах дарят посетителю почтовую открытку с видами города, а знаменитое на весь мир «Кафе Нью Йорк» даже берется отправить открытку за свой счет. Традиция эта возникла, как я полагаю, во времена борьбы с неграмотностью. Посетители ресторанов и кафе, не умеющие писать, чувствовали собственное ничтожество, несмотря на величину и глубину кошелька, и с завистью вынуждены были наблюдать, как иные, одетые явно скромнее и занимающие ступеньку пониже на сословной лестнице, лихо строчили что-то за те же деньги. Сегодня традиция эта вынуждает дисциплинированного туриста к знакомству с Magyar posta[3] – любопытной организацией, борющейся за свое место под финансовым дождем в эру электронных средств общения. И знакомство это, в любом случае, обогащение.

Заработав сытным ужином мою первую открытку, отправилась я следующим утром на почту – за маркой. До восьми – времени открытия заведения – оставались считанные минуты и у входа стояло человек 10. Пока я пересекала улицу, двери почты отворились, и я вместе с остальными оказалась в «предбаннике». Каждый входящий останавливался у металлического ящика очень похожего на кассы-автоматы немецких вокзалов, тыкал пальцем в экран, подхватывал выплевываемую бумажку и счастливый следовал в зал. До меня. Я подошла к автомату и уставилась на экран. Там стояли семь цифр – от «1» до «7» (к счастью, цифрами венгры научились пользоваться в чистом виде, как все люди, не украшая их, даже просто так, умлаутами или точками). За каждой цифрой – текст. На венгерском. Я привычно поискала глазами флажки, под которыми в таких случаях спрятаны сенсоры переключения языка общения с ящиком. Но ни «Юнион Джека», ни «Черно-красно-золотого» квадратика не нашла и вернулась к текстам в надежде столкнуться хоть с одним интернациональным словом, пусть даже прибитым двойными грависами. Тексты были небольшие, нечто среднее по объему между рассказом И. Бунина периода «Темных аллей» и воспоминаниями ветерана партизанского движения брежневской эры. Тексты, судя по тому, как их прочитывали венгры, даже не сложные. Но венгерские. Сзади переминались в нетерпении домашние хозяйки, пенсионеры и прочая занятая и нервная публика, у которой в этот утренний час выдалась свободная минутка забежать на почту. Я беспомощно обернулась и спросила, говорит ли кто-нибудь по-английски. Милая девушка из хвоста очереди подошла и поинтересовалась, что я собираюсь на почте делать. Оказывается, семь пунктов – это каталог услуг, предоставляемых венгерской почтой населению. Кроме приема и отправки писем, посылок, бандеролей и денежных переводов, почта оказывает еще и акушерские услуги, пускает кровь, ставит пиявки и клистиры, консультирует двоечников по математике, стрижет ногти и гадает на почтовых штемпелях. Интересно, что прямая и определяющая функция заведения – продажа почтовых марок, – оказалась под номером «7».

Так или иначе, но консервативная традиция дарить открытки имеет самые прямые последствия: венгры – самая читающая нация Европы (после немцев); в Венгрии самые большие тиражи книг и печатных изданий в Европе (после Германии); венгерская ежегодная книжная выставка самая крупная и значительная в Европе (после Франкфуртской).

Архитекрура

Будапешт поразил меня архитектурой. Город величественен, город прекрасен. Я истерла ноги до колен об улицы Пешта, всякий раз клянясь, что прогулка будет короткой и лишь до заранее определенной цели. И всякий раз за углом открывалось нечто новое, манящее и волнующее: особняки, дворцы, церкви, мосты, парки, купальни… смесь архитектурных стилей – готика, западно-французская готика, барокко, классицизм, неоклассицизм, ренессанс, неоренессанс, модерн… Базилика св. Штефана, Музей Искусств, Площадь Героев, Музыкалькая академия, Западный вокзал, спроектированный и построенный инженером Густавом Эйфелем, – да-да, тем самым, что присвоил себе имя знаменитой парижской башни[4]. Он был влюблен в Будапешт, прожил здесь 12 лет и украсил город еще и Дворцом Эйфеля (1893), а Сегед – мостом того же имени (1881-82). А вот удивительное, воздушное здание Большого Базара (Nagy Vásárcsarnok, по-нашему), несмотря на витиеватую схожесть чугунного литья, проектировал и строил венгерский архитектор Самюэль (Саму) Печ. Любовь Эйфеля к Будапешту передалась и его ученикам: один из них – Эрнест Гуэн, спроектировал и построил мост Маргариты (1872-76), соединивший Пешт и Буду с островом Маргариты.

IMG_0914 (2)

Фасад Западного вокзала (1874-77 архитектор Густав Эйфель). В правом крыле (на фото не видно), в «королевском» зале ожидания находится знаменитое кафе.

 

Здесь, в Пеште, под улицей Андрасси, была проложена первая линия метро на Европейском континенте (1896). Сегодня это линия №1 («Желтая»).

Когда я, обессиленная Пештом, решила провести последние два дня в Буде, оказалось, что я не видела и половины Будапешта! Budai Varnegyed – Крепостной Квартал – целый район города, единый ансамбль церквей, музеев, правительственных зданий и дворцов, в котором можно было бы провести еще несколько недель! Но силы были на исходе, и я даже была рада, что времени на эту красоту было в обрез: иначе родная фирма рисковала остаться без талантливого сотрудника, а журналы утратить менее талантливого, но плодовитого автора…

История. Террор

Отношение к Будапешту у меня особое. Личное. Мой отец здесь закончил войну – он «брал» Будапешт. А начал в августе 41-го в сталинском лагере. Оттуда – «добровольно» – в штрафбат – «смывать кровью преступления», придуманные доброй родиной. Четыре ранения, два из них – тяжелые. После каждого – возвращение на передовую. Первым форсировал Северский Донец. За 4 года передовой одна-единственная медалька «За взятие Будапешта». И он ее сжег. Сразу. По приезду домой, в Одессу, на родной Матросский спуск. На глазах у всей семьи.

Он никогда об этом не вспоминал и никому не рассказывал. Рассказывала бабушка, рассказывал дядя (второму – старшему – брату повезло меньше моего отца: его расстреляли в июне 41-го, со всеми политическими заключенными Одесской тюрьмы. Не эвакуировать же их, в самом деле!) Они рассказывали, как встречали отца: слезы, радость, какое-никакое застолье. Сидели в кухне. В углу – печь с раскаленными докрасна кольцами. Дочь старшего брата играла этой самой медалькой «За Будапешт», а отца расспрашивали, перебивали, рассказывали, вспоминали. И вот речь зашла о последних днях, об освобождении Будапешта. Вдруг отец отобрал медальку у племянницы и бросил на раскаленные кольца. Бабушка схватила кочергу, но дешевая легкоплавкая латунь мгновенно превратилась в желтую слезу и сгинула сквозь щели на раскаленных углях. Спасти уже ничего было нельзя… Потом, с годами, по обрывкам фраз, бросаемых отцом шепотом, репликам его к пропагандистским «встречам ветеранов», показному заказному «героизму» и прочим спекуляциям на горе людей, поняла я его поступок: он не мог забыть, а, может, и простить себе того, чего очевидцем вынужден был стать. Население Будапешта постигла та же участь, что и жителей Восточной Пруссии, Германии, Югославии, Польши, Чехословакии – всех стран, куда ступала нога советского «освободителя»: грабеж, мародерство, массовые изнасилования девочек, женщин, старух… Медаль напоминала бы вечно. Медаль в руках трехлетней племянницы была отравой, чем-то невыносимым, противоестественным.

И вот я в Будапеште. Это единственный город из известных мне, полностью очищенный от памяти о тех страшных днях и о последовавшем почти полувековом терроре. Все памятники освободителям, «мечтателям» и «преобразователям» убрали по всей Венгрии. Некоторые поместили в одно место, создав эдакий заповедник символов государственного варварства и террора. В назидание будущим поколениям. Это – «Memento Park» – «Парк Памяти».

Этот парализующий бред, вакханальный танец монстров социалистического реализма должны видеть потомки: уродливые фигуры, неестественные позы, имена палачей – Ленин, Сталин, Димитров, Кун… Это никогда не должно повториться! – и об этом – музей под открытым небом. И еще о том, что демократия не боится теней прошлого. Демократия – это свобода свободных людей оценивать прошлое своей Родины.

Куда несешься, несчастный?! К чему зовешь? И куда бежал ты осенью 56-го, когда советские танки наматывали на гусеницы жизни твоих детей?

IMG_1028 (2)

Фрагмент горельефа «освободителям». И здесь не обошлось без девочки. Тогда так было модно. В Крыму «освободителей» уже изображали с кошечками. Устроители Парка уложили «освободителей». Не знаю, случайно ли это, задумка или концепция, но на меня они, лежащие, произвели совершенно новое, незнакомое впечатление. Успокоили что ли? Хуже, когда эти монстры стоят[5].

Это была судьба, преследующая Венгрию: ее освободители дважды превращались в ее поработителей. Австрийцы изгнали турок и остались здесь, навязав венграм империю. Советы изгнали фашистов и насадили фашизм, ужасы которого погнали безоружных людей под танки и артиллерию завоевателей…

Я бродила среди идолов террора и думала… Венгры заслужили красоту и роскошь архитектурных стилей, парков, купален, заслужили те немалые политические свободы, которыми отличались от других народов империи и советского концлагеря. Заслужили постоянной борьбой с оккупантами. Австрийцы после национальной революции 1848 г.[6] были вынуждены пойти на «Венгерский компромисс», результатом которого стала относительная независимость Королевства Венгрии в составе империи. Даже название государства и его институтов изменились: Двойная монархия, Императорско-Королевские Двор, Академия, театры, больницы, университеты – все отныне было «К und К» «Kaiserlich und Königlich» – австро-венгерское. Именно стремление избежать каких-либо трений, не дать строптивым венграм повода к возмущению, вынуждало Вену постоянно заботиться о том, чтобы и вторая столица не уступала ей в роскоши, удобстве, современной инфраструктуре.

И Советам пришлось пойти на неслыханные уступки и послабления: Венгрию после событий 56-го называли «Самым счастливым бараком советского лагеря». Не удивительно, что именно Венгрия приняла восточногерманских беженцев и открыла для них границу с Австрией (сентябрь 1989), вбив, тем самым, последний гвоздь в крышку коммунистического гроба. Через два месяца рухнула Берлинская стена.

Борьба никогда не бывает бессмысленной. Кровь, пролитая за свободу, рано или поздно даст всходы – империя рухнет, рабские цепи останутся только на памятнике «Железному занавесу» – «Vasfüggöny» – в назидание будущим поколениям:

IMG_1097 (2)

Памятник «Железному занавесу» у входа в музей «Дом Террора»

 

а от людоеда останутся только сапоги:

IMG_1025 (2)

Вот и все, что оставили благодарные венгры в октябре 56-го от восьмиметрового истукана главному «освободителю» – Сталину (копия скульптора Акоша Элеёда – Ákos Eleőd, Музей «Парк Памяти»)

 

Венгрия – единственная страна, где коммунизм официально занимает свое историческое место – на одной ступени с фашизмом:

IMG_1100 (2)

В этом особняке на площади Октагон, сегодня музей «Дом Террора». Символы террора – стрелочный крест венгерских и звезда советских фашистов – украшают козырек над зданием. Решение это венграм облегчила Москва, расквартировав центральное управление Венгерской Госбезопасности AVH (PRO, AVO) в особняке, бывшем штаб-квартирой салашистов. Это называется «историческая преемственность» (после 56-го и до свержения коммунистической диктатуры здесь находился венгерский комсомол – KISZ)

 

Но история – микстура, требующая рецепта знающего и опытного врача. У «постели» Венгрии такой стоял, к сожалению, не всегда. «После поражения в Первой мировой, Венгрия потеряла почти три четверти территории и более 60% населения…» – это заявление слышала я в том или ином контексте, ежедневно и неоднократно. Отсюда – территориальные претензии к Югославии, Чехии, Румынии. У венгров есть и своя версия известной нам «песни» о «самом разъединенном народе Европы» – венграх, и своя собственная «самая большая геополитическая катастрофа» – Трианонский мирный договор[7] 1920 года. Культивирование менталитета «несправедливо» пострадавших и «потерявших» территории, пропагандирование лозунгов «Nem, nem, soha!» и «Mindent vissza!»[8] толкнуло Венгрию во Вторую мировую на стороне Хитлера – еще одного «обиженного» Версалем. Потом, весной 44-го, когда стало ясно, что передел мира, если и состоится, то не в пользу «несправедливо пострадавших», Венгрия послала тайное посольство в Москву, пытаясь выторговать условия выхода из войны. Но это уже не спасло: она не только не вернула «законные» территории, но и потеряла еще кусочек, а сама угодила в коммунистическую пропасть. Вот почему сегодняшние постоянные и назойливые напоминания туристам о «потерянных» территориях[9] и венграх, «отрезанных от Родины и культуры», вызывают неприятные ассоциации. Тем более неприятные, что Москва давно оценила козырную значимость «венгерской карты» и разыгрывает ее в различных комбинациях. Венгерское меньшинство выступает постоянным рычагом давления на правительства Словакии, Румынии и, после оккупации Крыма и начала войны на Донбассе, – Украины. Возможно, некоторым венгерским политикам следовало бы самим чаще приходить сюда, в «Дом Террора», и освежать собственную память о том, к чему ведет непродуманная пропаганда и игра на «обиженных» национальных чувствах. Дом этот, кстати, у салашистов назывался «Домом Лояльности». Тоже ведь преданно Венгрии служили…

Ирина Бирна,                                                                                                          август-сентябрь 2017

[1] Восточный вокзал Будапешта.

[2] На обратном пути, словно по заказу, Бундесбан организовал мне часовую пересадку в Мюнхене. Я заперла багаж в ячейку камеры хранения и налегке вышла из здания вокзала. Да, и здесь полно странной публики; да, и здесь прямо на мостовой (дорога перекрыта ввиду ремонта) уснул какой-то молодой человек в окружении пустых жестянок из-под пива; да и здесь изношенные женщины демонстративно громко и хрипло хохочут прямо в лицо собеседникам. Публика эта больная – пьяная, обкуренная или обколотая, шумная, но не грязная, – тот, уснувший полусидя, привалившийся к стене подземного перехода, был одет прилично, чист и даже выбрит. Это первое. Второе: здесь, а я не поленилась и обошла жилые блоки кругом, нет и следов постоянных гостиничных «номеров» в тени киосков или на автобусных остановках. Не нашла я и следов рвоты или луж мочи.

[3] Венгерская почта.

[4] Вообще-то звали инженера Александр Густав Боникхаузен-По-Прозвищу-Айфель (Alexandre Gustave Bonickhausen dit Eiffel), но он для своих творений скромно выбрал лишь короткое и звучное прозвище, обозначающее среднегорье Райлан-Пфальца в Германии, откуда брала начало его семья – Айфель (Эйфель, в принятом русском произношении).

[5] Не следует искать в моих словах попыток оскорбить или унизить память тех, кто отдал жизнь в той войне и тех, кто вернулся. Низвержение монументов – закономерный и здоровый ответ свободного народа на массовые преступления «освободителей», на навязанную на десятилетия коммунистическую диктатуру, на недельную войну против Венгрии осенью 1956 г.

[6] Была подавлена российским мясником-профессионалом генералом Иваном Паскевичем. Жизнь и кровавые злодеяния этого украинского генерала – лучшая иллюстрация того, что коллаборационисты – самые верные и свирепые сторожевые псы империй.

[7] По имени зала Версальского дворца, где был подписан. До войны день подписания Договора отмечали как День Национального траура, сегодня он стал Днем Национального единства (с хорватами, сербами, словаками или украинцами?!)

[8] «Нет, нет, никогда!» и «Верните всё!» (венг).

[9] В своей националистической истерии венгры обходят вниманием, как минимум, два момента. Во-первых, территории, о которых речь, называются – и испокон веков назывались! – Хорватия, Словения, Словакия, части Румынии (Трансильвания), Австрии (Бургенланд), Украины (Закарпатская область), Сербии (Белград) и т.д. Все они населены народами, испокон веков жившими здесь, и говорить о них, как о «потерянных» исторически и политически недопустимо, а венгров «потерянных» в 1920 г. было всего 3 млн. Во-вторых, в истории Венгрии, это не первый случай, когда территории получали относительную независимость в рамках Османской или Австро-Венгерской империи (например, Трансильвания была независимым государством в Османской империи, а результатом революции 1848 года было не только предоставление широкой автономии, но и отделение от Венгрии Трансильвании, Воеводины, Баната, Хорватии и Славонии).

Памятники

Недавно на страницах каспаров.ру прошел живой обмен мнениями о том, как поступать с памятниками деятелям, действия которых, по тем или иным морально-этическим критериям, сегодня спорны, или историческим событиям, не вписывающимся в очередную прямую линию теоретической истории. В одном из текстов был упомянут Будапешт. Мысли участников дебатов и пример Будапешта, в котором я сейчас волею начальства нахожусь, дают мне повод немного порассуждать на затронутую тему.

В Будапеште в первые же годы независимости были созданы два замечательных, уникальных музея: «Memento Park» и «Terror Haza» («Парк Памяти» и «Дом Террора»). В первом собраны под открытым небом статуи, памятные знаки и таблички, барельефы и горельефы страшных лет коммунизма. «Дом Террора» расположился в особняке близ площади Октагон – ул. Андрасси 60, – по адресу, известному каждому венгру: здесь 11 лет – до ноября 1956-го – находился центральный аппарат венгерской госбезопасности AVH (PRO, AVO). В подвалах здания пытали, выбивали «признания» и казнили патриотов страны – одним словом, работали с населением по лубянским методичкам.

В одном из текстов на каспаров.ру было совершенно справедливо замечено, что уничтожение памятников – дело праздное и бесполезное, если одновременно не разрушена, развенчана, разъяснена – по замечательному булгаковскому словечку – идея, породившая памятник. Вот именно на этом тезисе мы и остановим наше внимание.

Венгры разрушали «коммунизм», как «идею», навязанную Советами, держащуюся исключительно на советских штыках, слежке, доносах и предательстве, и блестяще справились с поставленной задачей: собрали в одном месте всех этих уродцев – «освободителей», «мечтателей» и «преобразователей», доведя концентрацию абсурда и лжи до разумом воспринимаемых пределов. Задача организаторов музеев была облегчена тем, что «идея» не была венгерской – не была рождена какими-то внутривенгерскими событиями, потребностями или процессами, не вызревала веками в глубинах венгерского национального менталитета, не стала итогом некоего этапа исторического развития – ее принесли на штыках, приволокли танками советские захватчики. Да, она поселилась в головах многих, очень многих венгров – как способ существования в окружающей исторической действительности. Она питалась страхом повторения событий 56-го и пропагандой, поддерживалась тотальной слежкой и доносительством. Как только страх был снят, социалистический концлагерь разрушен, «идея» сгинула сама собой, следом за явлением, ее принесшим. Но памятники «идее» дальновидные венгры собрали в одно место и оставили стоять в назидание потомкам. «Этого никогда не должно повториться! Слышите?!», – кричат каждому посетителю в лицо все эти уродцы соцреализма – комиссары с девочками на окровавленных руках; женщины, протягивающие венки советским солдатам-насильникам; рабочие, пожимающие руки грабителей с ППШ; ленины, сталины, димитровы, мюннихи, куны, ландлеры[1]… Будущие поколения должны знать имена конкретных палачей и видеть, как выглядели массовые, обезличенные орудия преступлений этого режима.

Два будапештских адреса и собранные там свидетельства – это прививка будущих поколений от дешевой профанации всеобщего равенства и братства.

Это защита генофонда нации.

Теперь вернемся в российские тюремные пенаты и бросим в круг, как говорят немцы, простой вопрос: «Какую «идею» следовало разрушить тем, кто повалил «железного феликса» и призывал убрать лениных, крупских, свердловых?» Дело не в том, что в ответ тогдашние «демократы» слышали совершенно правильные слова об истории, которую «не переделаешь», в которой, «несмотря на страшные жертвы, было чем гордиться», а в том, что и сами они были не готовы избавиться от кировых, тухачевских, коневых, жуковых или космодемьянских; сами они не поднялись еще до того, чтобы оценить историю российского государственного терроризма[2] во всем его историческом великолепии. Были ли у лениных и керенских, сталиных и корниловых, жуковых и власовых, тухачевских и деникиных, бухариных и троцких разные «идеи»? Или, все-таки, служили они одной? И отличались друг от друга лишь в оценке способов и путей ее достижения? И, если так, то какой была эта идея?

В отличии от Венгрии, или, сегодня – Украины[3], идея, породившая российские памятники, не была привнесена – она суть идея глубоко национальная, и, как таковая – экзистенциональная.

Следовательно:

Разрушить памятники идолам идеи, значить разрушить Россию.

Российской «оппозиции» пора уж подняться на следующий уровень исторического анализа и понять, что «коммунизм» Ленина неотделим от исторического развития страны, он есть продолжение и развитие в новой исторической реальности державообразующей идеи, заложенной в фундамент «Русской системы» – идеи постоянного расширения за счет соседей. Ничего иного за «мировой революцией», «крахом империализма» и «пролетариями всех стран» не стоит – это вековечная бредовая кремлевская мечта о «проливах». Сперва это будут Дарданеллы, Босфор и Константинополь, потом – Гибралтар, Суэц, Ла-Манш…

Сейчас я предложу читателю представить, что тогда, в 1991-м горячие головы не послушали Ельцина, говорившего, что КГБ необходим стране, что без тайной полиции не может существовать ни одна страна мира, какой бы демократической она ни была, что КГБ будет преобразован, избавлен от тех, кто запятнал… и т.д., и захватили-таки Лубянку с палачами, там окопавшимися, залапанными ими секретаршами и архивами. Обладателей «горячих сердец и холодных рук» поставили перед судом, а в здании устроили музей – куда масштабнее и страшнее этого, будапештского.

Лубянка пала.

Что бы мы сегодня имели? Гарантированно – свободное Чеченское государство; более чем вероятно – независимые Ингушетию, Дагестан и некоторые другие Северокавказские республики; очень вероятно – свободный и независимый Татарстан… С разной степенью вероятности можно предвидеть отделение Кубани, Якутии, Дальнего Востока, Карелии… Урал в 1917-м уже отделялся – не вижу оснований отказывать жителям этого региона в житейской мудрости сегодня. Я не буду останавливаться на моделировании объединительных процессов (независимая Кубань, например, вполне вероятно возобновит прерванные ленинской интервенцией переговоры о воссоединении с Украиной, Черкесия поднимет вопрос о возвращении Сочи и т.д.), укажу лишь на очевидное:

Без всероссийской террористической организации нет России.

Следом за тюремной вахтой, какой была Лубянка, неминуемо рухнули бы и стены самой тюрьмы. А кто этого в России хочет? Назовите мне имя одного-единственного политика, общественного деятеля, ученого, писателя, блогера…, да просто гражданина – своего соседа или попутчика в троллейбусе, – который бы признал за татарами, башкирами или якутами право на собственное государство – независимое или в составе федерации – не важно. Вопрос, разумеется, к жителям столиц и крупных городов европейской части. В национальных регионах такой вопрос ставить не годится, на него народам этих регионов приходится отвечать собственной кровью.

Вот почему те «демократы» и «либералы» российские из далекого революционного 91-го охотно «верили» Ельцину и его сказкам о «реорганизации» КГБ, «подчинении», «демократизации» и «ограничении» касты палачей. Вот почему совершенно все равно – стоят ли идолы картавые, жуковы и коневы, тухачевские и котовские с матросовыми или не стоят. Точно так же все равно, добавят ли к ним еще дюжину-другую сталиных, грозных, невских или «великих» катерин – ставит идолов не народ и не диктатор – их ставит имперская идея, объединившая народ и диктатора. А ее, любимую, не станет разрушать никто.

Ирина Бирна,                                                                                              Будапешт, 04.09.2017

[1] Некоторые имена нуждаются, думаю, в пояснении. Мюнних Ференц – президент милиции в годы оккупации красной армией Будапешта, впоследствии член правительства Имре Наги. Поддержал Революцию 1956-го года, но всего на два дня, потом сбежал в СССР и вернулся уже на советских танках вместе Кадаром. В правительстве Кадара был министром иностранных дел и обороны. Ландлер Енё – один из руководителей (главнокомандующий «венгерской красной армией») т. наз. «Венгерской Советской Республики». После восстановления демократии в 1919 бежал в Австрию. Помер в Каннах и замурован в Кремлевскую стену.

[2] Более того, они не готовы это сделать и сегодня – 26 спустя. Об этом говорят бесконечные попытки самых ярых «демократов» и «либералов» разделить историю страны на периоды «до октября 1917-го и после» или убедить народ в том, что нынешняя КГБ-шная клептократия – некая «ошибка демократического» развития, а не закономерный итог российского империализма.

[3] Здесь тоже легко и безболезненно избавились от всех воспоминаний о колониальном прошлом. Кое-где успели наставить «великих» катерин, но это – мода, подобно тяге к пошлому псевдоклассицизму в архитектуре или поповщине в «духовной» жизни. Это уйдет со временем.

О нации

«/…/ Так сын, спокойный и нахальный,

Стыдится матери своей –

Усталой, робкой и печальной –

Средь городских своих друзей /…/»

Иван Бунин, Родине, 1891

Приближается 61-я годовщина Венгерской Национально-Освободительной Революции. В прошлом, «юбилейном», году было много публикаций по этой теме, и читатель легко найдет информацию на любой вкус: от «коварства ЦРУшников и закулисы», до «спонтанных выступлений студентов, переросших…» Какой верить – дело совести, индивидуального исторического опыта и интеллектуального развития. Я не о том. Я не собираюсь никого убеждать или уговаривать. Я хочу остановиться на одном важном для меня лично моменте. И – кто знает? – возможно, момент этот покажется важным еще кому-то. И будет нас уже двое…

IMG_1170 (6)
IMG_1170 (7)
IMG_1170 (8)

Пропагандистские плакаты начала 50-х.

(Фото автора из экспозиции музея «Дом Террора»)

Хорошие плакаты, не правда ли? Мне нравятся. Жаль, не понимаю, что на них написано. Но – наглядные! – всё и так ясно. Вот целая армия крестьян гордо идет за трактором мимо маленьких, трясущихся буржуинов. Те, разумеется, с сигарой и кривоногие. Какой же буржуин без сигары и скривившихся под спудом пуза ног? От таких, понятно, трактора не дождешься! Или, в крайнем случае, какой-нибудь там «Deutz», «Porsche», «Bulldog» или «John Deere», а тут – самый что ни на есть взаправдашний ХТЗ! Или вот счастливая семья, только что обменявшая на трудодни радио, сапоги и велосипед. На туфли жене и сыну трудодней не хватило – оно и не страшно: радио можно и босиком слушать! А вот крестьянин, потеряв вековое терпение, топчет всех, стоящих у него на пути к закромам родины. Там, в закромах, получит он за свой мешок зерна честные трудодни и когда-нибудь сможет даже настоящее венгерское салями на них обменять!..

Хорошие плакаты. Везде весели. Только почему-то студенты и молодежь Будапешта и еще некоторых городов, недовольна была. Не знаю, почему. Только недовольна. Может, салями мало было на родительские трудодни, может, гуляш подорожал, а, может, просто переходной возраст – жрать хочется!.. И пошли студенты с голоду по улицам шататься. Шатались, шатались и начали к ним разные люди присоединяться. Несознательные, конечно. Но начали. Дошли слухи до Самого Главного Венгра и его Правительства. Они немного подумали и тоже, как все, присоединились к студентам. То есть шататься по улицам они не пошли, они зашатались марксистско-ленински. То, что такие шатания до добра не доводят, учили классики и внушал тов. Сталин, но не в коня корм – не поняли венгры сути кремлевского марксизма. Зашатались. Шатания выразились в том, что они попросили засидевшихся «освободителей» уйти из Будапешта. Те, почему-то, взяли и ушли. Тогда их попросили пройти еще немного – до границ с другими «братскими» народами, и границы эти перейти. Те отказались. А венгры, засевшие в правительстве, зашатались уже вовсю, как в лихоманке: отменили колхозы с трудоднями, ввели многопартийную систему, вышли из Варшавского Договора и обратились в ООН с просьбой о защите… Тут, конечно, началось! Дом на Андрасси 60 взяли штурмом, подвалы открыли, «слуг народа» повыковыряли из кабинетов и – эмоциональный венгры народ! – кое-кого пристрелили, а кого и вверх ногами подвесили – благо деревьев на этой самой красивой улице Будапешта[1] хватает. И остались от госбезопасности рожки да ножки, а от «отца всех народов», и венгерского в том числе, – сапоги.

IMG_1025 (2)

Это не оригинальные – восстановленные специально для музея «Парк Памяти»

(фото автора)

Фотографии, повторяю, каждый найдет в интернете. Представляю себе недоумение бегающих, как тараканы от тапки, офицеров AVH: они же, по сравнению с советскими учителями, ничего такого и не сделали – всего-то какую-то пару тысяч замордовать успели… И такая реакция?!

Продолжение все знают: план танковой атаки против безоружных жителей Будапешта разрабатывал аж сам лично маршал победы (была у этого мародера и насильника такая кличка). И аккурат к 39-й годовщине великого октября, 6 ноября, последние очаги сопротивления были сломлены и «восстановлен конституционный порядок»: Правительство свергнуто и арестовано, тысячи жителей схвачены и брошены в концлагеря, тайная полиция усилена. Венгрия вернулась в «братскую социалистическую семью народов».

Почему я так долго об этом рассказываю? Да потому, что при знакомстве с подобными материалами (Берлин‘53, Прага’68) меня всегда преследует одна мысль: чем объяснить долготерпение народа российского? И долготерпение ли это? Давайте немного порассуждаем на эту тему, опираясь на венгерский опыт.

Почему судьба венгерских крестьян, задушенных коллективизацией и продразверсткой, не оставила равнодушными будапештских студентов? В городе, тем более в столице, вполне можно было жить. Перед ними было будущее: учеба, карьера, места в элите общества. А они всё это променяли на химерную надежду. Не надежду даже, а так – пшик, мираж. Почему судьба умирающих советских крестьян не волновала никого? Почему никого не волновала судьба духовенства? В чем разница между россиянином и венгром?

Разница в том, что венграм удалось создать нацию. А нация – это, прежде всего, чувство локтя, чувство, говорящее каждому члену этого непонятного многим специалистам, но тем не менее реально существующего, сообщества, что внутри него чужого горя не бывает, что, если ты сегодня промолчишь, завтра та же участь постигнет тебя.

В России нация не сложилась. Более того, вся философия, заложенная испокон веков во внутреннюю политику постоянно распухающей страны, исключала возможность создания нации, всеми силами препятствовала этому процессу. За доказательствами далеко ходить не надо – достаточно полистать классическую литературу, чтобы убедиться в том, что презрение к «инородцам» было обычной социальной атмосферой, вызывающей столько же неудобств или отторгающих реакций у образованных слоев, как питьевая вода или воздух. Презрение это было просто тут, как нечто изначально данное. Почитайте, с каким талантливым презрением пишет Достоевский о своих соплеменниках-поляках, или украинец Чехов – об украинцах. И оба – о евреях. Это – первое.

Второе. Нацию тоже можно разделить на классы и переложить их «прослойками», но деление это будет вторичным. Первичным, определяющим социальные реакции, останется нация, а это значит, что в момент опасности человек будет спасать человека, а не «крестьянина», «рабочего» или «интеллигента».

Третье. Исходя из вторичности социального деления нации на иные категории, исключена возможность стравливания больших групп людей между собой. Принцип «разделяй и властвуй» в национальном государстве значительно теряет в силе. Именно поэтому в Российской империи насаждали ненависть между отдельными народами и культивировали «неполноценность», «вороватость», «хитрость», «лень»[2], «свойственные» тем или иным народам, оттеняя эти свойства их «наивностью», «трудолюбием» и даже «богоизбранностью» народа «русского». В СССР к этой, веками культивируемой, арогантности «русского» народа, добавилась «классовая» неполноценность крестьян и интеллигенции по сравнению с пролетариатом. Это привело к росту напряжения уже внутри каждого из народов, не исключая и «богоизбранный», что, с одной стороны, значительно упростило задачи правящей диктатуры, с другой – стало на пути национального сплочения.

Четвертое. Постоянное, ставшее частью культуры, унижение крестьян, насмешки над их образовательным уровнем, презрение к крестьянскому труду – все это облегчило коллективизацию и сделало возможными искусственные голодовки. Более того, позволило логически вывести вину крестьян в голодовках. И эта извращенная логика кремлевских мясников опять-таки не вызвала никаких протестующих реакций социума.

Таким образом, говоря о различиях в реакции одной части народа на страдания другой его части, в случае «Русской системы», недопустимо говорить о «терпении народа». По крайней мере, на двух основаниях.

Первое. Речь, совершенно очевидно, идет не о «терпении», а о безразличии к судьбе части народа, заблаговременно выведенной политикой за рамки социального договора. Так поступали, как мы знаем, не только с крестьянами, но и писателями, художниками, производственной интеллигенцией и даже с пролетариатом.

Второе. «Терпеть» народу российскому никогда не приходилось целиком и одновременно. Мудрая политика разделения оставляла всегда возможность для надежды на выживание на «правильной стороне баррикады» – стоило лишь «не заметить» умирающих от голода крестьян под ногами, заклеймить инженера, врача или композитора, заявить «куда следует» на коллегу или соседа.

Ничего похожего не было в Венгрии. Здесь каждый видел и знал, что происходит в деревне, на фабриках и заводах; каждый знал о практике «задержания» без предъявления обвинения и помещение задержанного в один из десятков концлагерей. И касалось происходившее каждого, потому что речь шла о венграх, а не о «инородцах» или «классах», и поэтому каждый мог стать следующим в подвалах особняка в стиле неоклассицизма на Андрасси 60. И это знание безысходности, предопределенности погнало безоружных людей голой грудью на танки «гениального» Жукова.

***

На правом берегу Дуная над рекой и городом царит гора Геллерт. Место это поганое, веками верили жители Буды, а до них еще и римских поселений, что на горе собираются ведьмы на свои шабаши. Строить здесь значило разрушить собственное будущее.

Австрийцы после революции 1848 г. решили поставить здесь Цитадель, как напоминание о том, кто в доме хозяин. Через 75 лет не стало Австро-Венгрии…

Советы поставили здесь памятник «освободителям» – через 45 лет рухнул СССР.

Почему бы венграм не предложить России здесь участок под застройку? По льготному тарифу, а?

Ирина Бирна,                                                                                           Будапешт, 05.09.2017

[1] Эту тенистую красавицу-улицу называют Будапештским Champs Elysees.

[2] См., например, у А.П.Чехова об украинцах.